Политические репрессии

Авторитарно-деспотический режим выступал в качестве глав­ного средства поддержания личной власти Сталина, давал ему и его окружению возможность осуществлять репрессии, направленные на сокрушение не столько реальных, сколько мнимых противников, на поддержание атмосферы всеобщего страха.

Факты позволяют оспорить упрощающие прошлое стереоти­пы, уточнить некоторые оценки, получить ясное представление об этом одном из самых сложных и трагических периодов отечествен­ной истории.

Непосредственным источником, указывающим на круг репрес­сируемых лиц, являются нормативные и ведомственные акты, ко­торыми руководствовались карательные органы. Но к этому надо добавить следующее.

Практика политической юстиции — во всяком случае, в нашей стране — значительно расширяла, а подчас и дополняла контин­гент лиц, формально подпадавших под нормы об ответственности за политические преступления. Главное же состоит в том, что весь этот контингент — нормативно обозначенный или преследуемый

фактически — исходно определялся вовсе не самими юридически­ми органами, а высшей политической властью.

Политическая юстиция в СССР действовала по директивам партии. Партия же своей линией и решала, кого, за что и как пре­следовать. Этим политическая юстиция существенно отличалась и отличается от других юридических систем.

Изучение практики политической юстиции не только в СССР, но и в других странах указывает на то, что есть по крайней мере четыре группы (категории) лиц, являющихся объектами полити­ческого преследования.

Первая группа — те, кто борется за государственную или партийную власть. Эти силы прямо противостоят существующему режиму и, как правило, не скрывают своих претензий на руководя­щую роль в государстве.

Вторая группа — это идейные или своекорыстные противники данного политического режима, ведущие борьбу против власти, но не претендующие на ее захват. В современном мире они представ­лены различными экстремистскими организациями левого или пра­вого толка, в том числе националистическими и религиозными. Их оружие — террор, диверсионные акты, убийства, антиправитель­ственная пропаганда.

Третья группа — инакомыслящие, т. е. несогласные с полити­кой власти, но ничего не предпринимающие для борьбы с ней, за исключением высказывания своих взглядов. Это люди, имеющие иное мировоззрение, разделяющие иные ценности, думающие ина­че, чем это предписано руководством.

Наконец, четвертая группа — это всего лишь потенциальные противники режима. Они предполагаются опасными для режима в силу различных причин: социального происхождения, прежнего ме­ста службы, расы или национальности, даже возраста. Эти люди мо­гут даже разделять господствующую идеологию, но на них уже как бы стоит клеймо неблагонадежности.

Исторический опыт показывает: первые две группы полити­ческих противников, — те, кто борется за власть или против вла­сти, — как правило, везде преследуются на основе закона, в осо­бенности, если их деятельность связана с применением насилия.

Конституции и уголовные кодексы всех, в том числе демокра­тических, государств предусматривают ответственность за насиль­ственное посягательство на государственный строй, политических и общественных деятелей, установленный правопорядок.

Рамки этой ответственности могут быть шире или уже, но в принципе отвергать ее обоснованность или даже необходимость нет оснований, если, конечно, исходить из того, что охраняемый зако­ном конституционный строй был установлен легитимным путем.

Иное дело третья группа — это инакомыслящие. В демократи­ческом обществе они не должны подвергаться гонениям. Плюрализм мнений, в том числе по политическим вопросам, признается во всех демократических странах. Преследование инакомыслящих — ха­рактерная черта авторитарных и тоталитарных режимов, одна из основных функций политической юстиции, будь то инквизиция, ге­стапо или НКВД.

Еще более одиозным является преследование четвертой груп­пы — потенциальных противников, даже не в персональном каче­стве, а “скопом” — в виде категорий “нежелательных” или “несов­местимых” с режимом лиц, будь то “расово неполноценные” или “эк­сплуатирующие чужой труд”. Появление такой категории полити­ческих противников однозначно характеризует режим как антина­родный, подлежащий осуждению демократическим сообществом.

В истории деятельности советской политической юстиции фи­гурировали все четыре группы политических противников, и борь­ба с ними распадается на несколько этапов.

Условно можно выделить следующие основные периоды:

• с конца 1917 до конца 1922 г. — неорганизованные террор и насилие, направленные против сторонников старого режима и лиц, потенциально являющихся противниками новой власти, а также против буржуазных партий, сопротивляющихся репрессивной по­литике;

• с 1923 по 1927 г. — кратковременный спад, во время которо­го сократилась численность органов политической юстиции и были изданы кодифицированные законодательные акты (УК, УПК и др.);

• широкое наступление на крестьянство, начавшееся в 1928 г. и закончившееся уничтожением или депортацией его зажиточной

части и закрепощением основной массы крестьян, что в итоге при­вело к голоду 1932-1933 гг.;

• 1934-1935 гг. — новая кажущаяся передышка, сопровождав­шаяся принятием чрезвычайных законов, подготовкой к массовым репрессиям, последовавшим после убийства С. М. Кирова и созда­нием системы ГУЛАГа — Главного управления лагерей;

• 1936-1938 гг. — период планомерного террора и расправы с “бывшими людьми”, а также с “антипартийными течениями”; фак­тическое истребление всех представителей прежних “эксплуата­торских классов”, “старой интеллигенции” и былой “большевистс­кой гвардии”, делавшей революцию;

• 1939-1940 гг. — еще одна, предвоенная, передышка, имев­шая целью успокоить общественное мнение и сопровождавшая­ся сменой руководства в органах политической юстиции, а так­же освобождением некоторого числа ранее осужденных;

• новая волна репрессий накануне и в ходе войны 1941-1945 гг., затронувшая как сотни тысяч бывших военнопленных, так и ряд национальных меньшинств (депортация 11 народов);

• борьба с диссидентством после смерти Сталина.

Революция смела весь прежний правопорядок, развязала сти­хийные, большей частью неуправляемые силы общества и, конеч­но, сопровождалась неконтролируемым насилием.

Но вот завершился военный этап революции, подошла к свое­му окончанию Гражданская война, а разгул насилия не только не прекратился, но был институциализирован — официально признан и закреплен в документах.

При этом очевидна историческая необоснованность примене­ния в течение последующих десятилетий чрезвычайных, по суще­ству военных, мер принуждения, в то время когда это отнюдь не вызывалось политической ситуацией. К тому же, как мы увидим далее, они применялись к тем, кто объективно в той обстановке ни­какой опасности для государства уже не представлял. В первую очередь это относилось к классам, слоям и группам, составлявшим значительную часть населения дореволюционной России.

В результате репрессий Сталину удалось закрепить свое по­ложение в партии, подавить недовольство ходом экономических преобразований. Были ослаблены определенные сепаратистские тенденции в союзных республиках, автономия которых носила те­перь формальный характер. Террор также позволил совершить своеобразную бюрократическую революцию — октябрьское поко­ление большевиков из руководства страны сменили сталинские выдвиженцы.

Террор закрепил положение в обществе социальных групп, выдвинувшихся в ходе индустриализации, коллективизации и культурной революции: нового директорского корпуса (руководи­тели предприятий, совхозов и колхозов), партийной и государствен­ной бюрократии, советской интеллигенции.

Сталинский террор знаменовал становление тоталитарного строя в СССР с полным контролем государства над экономикой, ого­сударствлением политической системы, включая общественные организации, и всепроникающим идеологическим контролем.

В первые годы советской власти создаются объекты будущего ГУЛАГа. В декрете СНК от 14 марта 1919 г.

Идея создания “школы труда” для арестованных была доуточ- нена в постановлении ВЦИК от 11 апреля 1919 г. “О лагерях прину­дительных работ”. Впервые законодательно закреплялось суще­ствование концлагерей. Они были созданы в трехмесячный срок во всех губернских городах.

1 июня 1922 г. был принят Уголовный кодекс Российской Фе­дерации. Широко известна печально знаменитая статья 58 этого Кодекса — “Контрреволюционные преступления”. В ней было 14 пунктов; по 13 из них предусматривалась высшая мера наказа­ния — расстрел.

Наиболее часто в 1930-е гг. обвинения предъявлялись именно по этой 58-й статье: п. 1 — измена Родине, п. 6 — шпионаж, п. 7 — подрыв государственной промышленности, транспорта, коопера­ции, п. 8 — совершение террористических актов, п. 10 — контрре­

волюционная (антисоветская) пропаганда и агитация, п. 11 — уча­стие в контрреволюционной организации.

До половины всех обвиняемых в этот период были осуждены по статье 58, п. 10, предусматривавшей уголовную ответственность вплоть до применения высшей меры наказания в случаях: клевет­нических высказываний в адрес руководителей партии и прави­тельства; дискредитации внешней политики СССР; ведения рели­гиозной пропаганды; высказываний пораженческих настроений; попыток дискредитации РККА; высказываний об экономическом положении трудящихся в СССР и восхвалении капитализма; кон­трреволюционных выпадов по отношению к коммунистам; систе­матического отказа от работы в лагерях НКВД и др.

Обращает на себя внимание широкий состав уголовных пре­ступлений, за которые суды могли назначить высшую меру нака­зания. Так, в главе 1 “Контрреволюционные преступления” из 17 со­ставов уголовных преступлений 14 предусматривали высшую меру наказания. По многим составам уголовных преступлений, в том чис­ле не представляющим большой общественной опасности (отказ от внесения налогов, убой скота и др.), была предусмотрена конфис­кация всего имущества.

При лишении судом подсудимого прав последний лишался не только политических прав, но и элементарных условий существо­вания. Например, при полном лишении прав человеку не только запрещалось занимать те или иные должности — он лишался пра­ва на пенсионное обеспечение, на пособие по безработице, лишался и родительских прав.

Необоснованные репрессии с каждым годом усиливались. Суды уже не справлялись с нарастающим количеством дел. Все больше дел стало рассматриваться в упрощенном порядке несу­дебными органами — “двойками”, “тройками”, Особым совеща­нием. Эти органы никому не были поднаднадзорны и действова­ли по собственному усмотрению, творя произвол и беззаконие. Прокурорский надзор отсутствовал. Отстраненные от этой рабо­ты прокуроры нередко сами подвергались репрессиям.

Возникновение репрессивной системы на рубеже 1920-1930-х гг. в Советском государстве — явление не случайное, а закономерное.

Когда встал вопрос об источниках осуществления ускоренной ин­дустриализации страны и о методах коллективизации крестьянства, у сталинского руководства был уже готов ответ — орудием прове­дения индустриализации и коллективизации станет развитой реп­рессивный аппарат: исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) ГУЛА­Га НКВД СССР.

К 1930 г. были сформированы шесть управлений ИТЛ ОГПУ СССР: Северного Кавказа, района Белого моря и Карелии, Вышне­го Волочка, Сибири, Дальнего Востока и Казахстана.

Лагеря и трудовые колонии играли все более заметную роль в экономике страны. Труд заключенных стал применяться в реали­зации крупномасштабных хозяйственно-экономических проектов, а хозяйственные органы планировали свою деятельность с учетом возможности использования заключенных. Круг замкнулся в 1934 г., когда с созданием общесоюзного НКВД все советские лагеря были объединены в единую систему Главного управления лагерей.

В 1930-е гг. четкое функционирование репрессивной системы обеспечивали карательные органы. С созданием Союза ССР руко­водство органами безопасности было отнесено к компетенции СССР, и в 1923 г. создается единый общесоюзный орган — Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при СНК СССР. Система его органов состояла из ОГПУ СССР, ГПУ союзных рес­публик, политотделов при исполкомах Советов и особых отделов в Красной Армии и на транспорте.

В декабре 1930 г. НКВД союзных республик упраздняются, а их функции выполняют созданные при СНК республик управле­ния милиции и угрозыска. В СССР по-прежнему действовало ОГПУ СССР, да еще для руководства органами милиции союзных респуб­лик и для проведения в СССР паспортной системы в 1932 г. было образовано Главное управление рабоче-крестьянской милиции при ОГПУ СССР.

В этом же году проводятся и другие реорганизации. Образует­ся НКВД СССР. Вместо ОГПУ в системе НКВД СССР создается Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). Орга­ны НКВД осуществляли тотальный контроль за всеми сферами жизни советского общества.

В целях проведения массовых репрессивных акций в конце 1920-х — начале 1930-х гг. в СССР была создана хорошо отлажен­ная и материально обеспеченная система судебных и несудебных органов.

Система судебных органов была представлена Военной колле­гией Верховного суда СССР, Верховными судами союзных респуб­лик, областными судами, судами железных дорог, военными три­буналами военных округов и различных войсковых формирований, в том числе НКВД.

Наряду с судебными органами существовала система несудеб­ных органов. Она начала формироваться еще в 1923 г. 15 февраля 1923 г. постановлением ЦИК СССР была учреждена Судебная кол­легия ОГПУ. Она имела право рассматривать во внесудебном по­рядке дела о диверсиях, вредительстве и других преступлениях, вопросы применения всех мер наказания.

По постановлению ЦИК и СНК СССР от 5 ноября 1934 г. при Наркомате внутренних дел было образовано Особое совещание. Этому органу первоначально было предоставлено право применять “к лицам, признаваемым общественно опасными” ссылку, высыл­ку и заключение в лагерь сроком на 5 лет. Его права были значи­тельно расширены, вплоть до применения высшей меры наказания.

В состав Особого совещания входили: народный комиссар внут­ренних дел, заместитель народного комиссара внутренних дел, на­чальник Главного управления милиции. Одновременно в 1934 г. был создан еще один несудебный орган — комиссия СССР и Прокурора СССР по следственным делам (“двойка”).

К политическим репрессиям с полным основанием можно от­нести массовое и трагическое по своим последствиям раскулачива­ние. С конца 1929 и до середины 1930 г. в СССР было “раскулачено” свыше 320 тыс. семей (не менее 2 млн человек), конфисковано иму­щества стоимостью свыше 400 млн руб.

Репрессивные акции продолжались и после завершения коллек­тивизации. Предполагалось наказывать (за срыв и саботаж хлебоза­готовок и других кампаний) городских жителей, отказавшихся в свя­зи с паспортизацией 1932-1933 гг. выезжать из Москвы, Минска и Ленинграда; бежавших из деревень, снятых с промышленного про­

изводства кулаков, а также высланных в 1933 г. в порядке “очистки” государственных границ, осужденных органами ОГПУ и судами на срок от 3 до 5 лет включительно.

Год 1932-й открыл новую печальную страницу: 7 августа 1932 г. ВЦИК и СНК СССР приняли Закон “Об охране имущества государ­ственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении об­щественной социалистической собственности”. Закон предусматри­вал только одну меру наказания — расстрел, и только в исключи­тельных случаях, при смягчающих обстоятельствах — лишение свободы сроком на 10 лет.

По данным Верховного Суда СССР, только судебными органа­ми в 1933-1939 гг. были осуждены 78 691 человек. Если к этому до­бавить осужденных коллегией ОГПУ СССР и полномочными пред­ставительствами ОГПУ в республиках, краях и областях, то эта цифра превысит 540 тыс. человек.

В 1929-1933 гг. карательные органы осуществляли акции, на­правленные против интеллигенции.

В речах, статьях и заявлениях Сталина начала 1930-х гг. мож­но найти немало призывов к всемерной работе со старой, “буржу­азной” интеллигенцией. Однако дела вождя решительно расходи­лись со словами.

Во-первых, репрессии нередко обрушивались на людей за их “некоммунистические” или “немарксистские” взгляды, хотя боль­шинство из них вообще не занимались политикой.

Во-вторых, стремясь возложить на “буржуазных спецов” от­ветственность за все просчеты в индустриализации и планирова­нии, Сталин начал кампанию компрометации и разгрома значитель­ной части беспартийных специалистов, которые вполне лояльно относились к советской власти и приносили ей немалую пользу сво­ими знаниями и опытом.

Сталину были необходимы “оправдательные” аргументы пе­ред партией, народом, историей, и он их фальсифицировал с помо­щью политических процессов. К “врагам” партии и государства ру­ководством ВКП(б) были отнесены многие из вернувшихся на Ро­дину эмигрантов, немало зарубежных коммунистов, работавших в Коминтерне и его организациях. В число врагов попали и те, кто ког­

да-то был исключен из партии, “обижен” советской властью, ког­да-либо выражал политические сомнения либо недовольство.

Как это ни парадоксально, но большую группу репрессирован­ных составляли чекисты. Некоторые их них уничтожались потому, что пытались хотя бы косвенно саботировать преступные замыс­лы, а иные, наоборот, сами попадали в разряд врагов, как, напри­мер, Ягода, Фриновский, Берман и многие другие, за то, что “слиш­ком много знали”. На таких людей Сталин впоследствии списывал все “перегибы”, “извращения”, “вредительство в органах НКВД”.

Сталин стремился не просто физически уничтожить своих ре­альных и потенциальных оппонентов, но предварительно вывалять их в грязи аморализма, “измены”, “предательства”. Все процессы поэтому являют собой беспрецедентные примеры самоунижения, самооговоров и самоосуждений.

В архивных материалах периода 1930-х гг. обнаруживаются и факты, свидетельствующие о неприятии репрессий, сопротивлении им. Вот наиболее типичные формы: оказание помощи в попытках уклониться от ареста, разного рода содействие семье арестованно­го или самому заключенному в каких-либо жизненно важных об­стоятельствах, обеспечение каких-то благоприятных условий для самого заключенного со стороны отдельных работников ОГПУ— НКВД и даже создание видимости сурового допроса и т. д.

Эти формы поведения были продиктованы часто нравственным чувством, в ряде случаев — личной симпатией к преследуемому. Но это было действие против официальных указаний, против офи­циальных идеологических установок.

Крайне редко встречались факты прямого (и даже официаль­ного) осуждения репрессивной политики (в том числе со стороны партийных и советских работников, сотрудников НКВД, прокура­туры и т. д.). Такие формы осуждения репрессий заканчивались почти всегда одинаково, причем быстро — гибелью сочувствующе­го. Поэтому не удивительно, что таких людей было ничтожно мало.

Наши знания об оппозиции ограниченны, и этому есть объяс­нение. Сопротивление “культу личности” уходит в подполье, рас­сыпается на группки, порой ограничивается лишь личным негатив­ным отношением к политической ситуации. Мы знаем (по материа­

лам официальных решений центральных органов партии) лишь о вершине этого айсберга. Ибо, хотя репрессивный аппарат партии и государства был еще не столь масштабен и жесток, каким он стал после убийства Кирова, все же он был уже достаточен для того, что­бы неприятие “культа” тщательно скрывалось.

Политическим индикатором распространения этих взглядов стало голосование на XVII съезде ВКП(б) при выборах руководя­щих органов партии.

Если сопоставить данные о голосовании с выступлениями на съезде, где все без исключения славили “мудрость и гениальность И. В. Сталина”, то станет ясно, что налицо была достаточно весомая политическая оппозиция сталинщине и лично Сталину, а резуль­таты выборов были фальсифицированы.

Против С. М. Кирова было на съезде подано три голоса, против И. В. Сталина — около 300, т. е. около четверти от числа делегатов с решающим голосом, участвовавших в голосовании. Отрезвление после вакханалии “культовых” славословий было для И. В. Стали­на, надо полагать, ужасным.

После убийства Кирова 1 декабря 1934 г. поток репрессий уси­лился.

В декабре 1934 г. ЦИК СССР принял постановление “О рассмот­рении дел о преступлениях, расследуемых НКВД СССР и его мест­ными органами”. Если раньше такие дела рассматривались только органами ОГПУ—НКВД, то теперь это право было предоставлено судебным коллегиям областных судов.

В соответствии с постановлением дела, расследуемые органа­ми НКВД, о шпионаже, диверсиях и т. п. стали рассматриваться Военной коллегией Верховного Суда СССР и военными трибунала­ми округов. Именно эти акты законодательным образом закрепили массовые беззакония в центре и на местах, создали “правовую базу” для проведения репрессий.

20 мая 1936 г. опросом членов Политбюро ЦК ВКП(б) было при­нято постановление, подписанное И. В. Сталиным, в котором ука­зывалось, что ввиду непрекращающейся контрреволюционной ак­тивности троцкистов НКВД СССР предлагается направить находив­шихся в ссылке и режимных пунктах исключенных из ВКП(б), про­

являвших враждебную активность и проживавших в Москве, Ле­нинграде, Киеве, Минске и других городах Советского Союза троц­кистов в отдаленные концлагеря сроком от 3 до 5 лет. Всех аресто­ванных предлагалось судить Военной коллегией Верховного Суда СССР с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

Новая волна массовых репрессий обрушилась на ни в чем не повинных людей в 1937-1938 гг. Никакой “белый террор”, никакая война не могли бы нанести такой урон народу, который нанес Ста­лин, защищая личную абсолютную власть.

Среди ряда бывших партийных руководителей периода 1930-х гг. широко была распространена версия о “необходимости” репрессий в стране.

Люди, которых устранял Сталин, имели большую власть и были популярны. И безусловно ответственность за их истребление лежит не на нем одном: “культ” одной личности мог состояться лишь при поддержке массы бездумных, на все готовых людей.

Несостоятельны, на наш взгляд, появляющиеся в печати пуб­ликации, в которых массовые репрессии объясняются исключитель­ной мстительностью И. В. Сталина, сведением личных счетов (с В. М. Молотовым, Л. П. Берия, К. Е. Ворошиловым, Л. М. Кагано­вичем, Г. М. Маленковым и др.). Так можно уничтожить (физически или политически) десятки, сотни, тысячи, но не миллионы людей!

Имеющиеся факты говорят о том, что репрессии носили не уз­количностный, не бессистемный, а политический характер. Сталин был убежден, что идея классовой борьбы является основополагаю­щей и “классовые враги” существуют всегда.

Причины умонастроения масс, поверивших во “врагов наро­да”, можно объяснить наложением нескольких факторов.

Прежде всего действовало культовое отношение к “вождю”. Далее, существенное значение имел комплекс антиинтеллигентс- ких настроений в обществе, и без того достаточно распространен­ный в СССР, где интеллигент отождествлялся с человеком, относя­щимся к аристократическому слою (дворян, помещиков и т. п.).

Действовал и вполне реальный комплекс капиталистического окружения: делался вывод, что кругом “враги” и “внутри” полно “их” агентуры.

Конечно, нельзя исключить, что был вполне реальный шпионаж со стороны капиталистических государств. Сохранялась и возмож­ность действий представителей контрреволюционных политических групп и группировок, в основном бывших эмигрантов. Поэтому ут­верждения органов НКВД о “существовании контрреволюционного подполья” в СССР могли казаться населению правдоподобными.

Фактически была создана (и во многом руками будущих жертв) политическая обстановка, когда потенциальная возможность мас­совых политических репрессий “висела в воздухе”.

Ложь органов НКВД, вранье печати, бесчисленные речи в под­держку “справедливых приговоров” создали ситуацию, когда уз­нать, где причины вакханалии, негде; обратиться за помощью не к кому; обличить явных негодяев — страшно, да никто и не позволит.

Большинство граждан страны верили Сталину и органам НКВД. А если и были сомневающиеся (чаще всего, если речь шла о каких-то конкретных случаях), то они молчали.

В 1937 г. ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли ряд мер с целью усилить роль органов безопасности. Для сотрудников НКВД были установлены воинские звания на три ступени выше, чем в Крас­ной Армии, оклады их денежного содержания были увеличены сразу в 4 раза и значительно превысили заработную плату работ­ников и служащих государственных учреждений. За проведение “операций” сотрудники органов могли представляться к награж­дению боевыми орденами и медалями.

Были расширены штаты союзного и республиканских НКВД, городских и районных отделов госбезопасности. Специальные от­делы были созданы на всех крупных предприятиях, в учреждени­ях и учебных заведениях страны. Под контролем НКВД находились и все средние предприятия, парки, библиотеки, театры и т. д.

По всей стране была создана широкая сеть осведомителей и доносчиков, работавших на “добровольных началах”. Специальные дела были заведены на всех, кто работал на оборонных предприя­тиях, стройках, железной дороге.

Создается система утверждения кадров. Все партийные сек­ретари — от ЦК до райкомов партии — утверждались на свои по­сты только после согласования с органами НКВД.

Областные и городские управления НКВД получали разна­рядки на определенное количество “раскрытых врагов народа”. Различными методами и способами, в том числе с использованием заблаговременно накопленных доносов секретных осведомителей и общественных “помощников”, срочно полученных новых “при­знательных” показаний ранее арестованных и т. п., составлялись списки конкретных людей под “разнарядку”. Затем они аресто­вывались.

Перевыполнять “норму” разрешалось, но за “недовыполнение” следовало встречное наказание — вплоть до высшей меры “соци­альной защиты”. Поэтому широко бытовала практика, когда арес­тованных тут же в “подходящем” месте — в лесу, в овраге, на клад­бище — расстреливали, а задним числом оформляли дела с “при­знательными” показаниями.

Для активизации этой “работы” между городскими и район­ными отделами НКВД было развернуто “социалистическое сорев­нование” по принципу: кто больше арестует “врагов народа” по ука­занным категориям.

Сталин от имени ЦК ВКП(б) санкционировал применение фи­зических методов воздействия, о чем свидетельствовала шифрован­ная телеграмма, направленная 10 января 1939 г. секретарям обко­мов, крайкомов, начальникам управлений НКВД. В ней, в частно­сти, утверждалось: “...метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь...”.

Цель репрессий — не только в изоляции или уничтожении не­угодных. Надо было с помощью пыток и истязаний сломить волю человека, заставить его дать ложные показания в совершении “кон­трреволюционных преступлений”, назвать себя “врагом народа”. При таких методах и формах следствия эта цель в большинстве случаев достигалась.

Машина террора работала безотказно. Что же заставляло ра­ботников НКВД преступать закон и нормы человечности? Главная причина — страх оказаться в положении заключенного, подавляв­ший все иные чувства. Кроме того, в органы НКВД шел особый от­бор: людей, проявлявших гуманность, — отсеивали, жестоких и невежественных — оставляли.

Когда массовые репрессии приняли угрожающие масштабы, по личному указанию Сталина в конце 1938 г. руководство НКВД СССР и ряд начальников НКВД республик и областей были обви­нены в массовых арестах и нарушениях социалистической закон­ности. Под непосредственным руководством вновь назначенного наркома НКВД Берии в центре и на местах для создания видимос­ти “восстановления законности” были произведены аресты “врагов народа”, пробравшихся в органы НКВД.

Одновременно с ликвидацией мнимых заговорщиков и преда­телей в Красной Армии были, по существу, разгромлены зарубеж­ные коммунистические партии. Видные деятели этих партий, в том числе работники Коминтерна, подозреваемые в двурушничестве, шпионаже, связях с троцкистами и т. п., под разными предлогами вызывались в Москву и попадали в застенки НКВД.

Таким путем еще в 1936 г. были разгромлены компартии Лат­вии, затем Эстонии и Литвы. В 1937 г. арестованы члены руковод­ства Компартии Германии, многие коммунисты Польши, Венгрии, Югославии, Румынии, Болгарии, Финляндии, Италии. Тяжкая участь ждала по большей части и сотрудников НКВД, работавших за границей.

Характерно, что, уничтожив большую часть зарубежной аген­турной сети, Ежов в своем покаянном письме на имя Сталина, в ко­тором он просил об отставке (1938 г.), признавал себя виновным от­нюдь не в разгроме преданных стране кадров, а напротив — в том, что “проглядел” “засоренность” Иностранного отдела НКВД “шпи­онами, многие из которых были резидентами за границей и рабо­тали с подставленной иностранной разведкой агентурой”.

Конечно, иностранные разведки достаточно активно действо­вали на советской территории, особенно накануне и во время вой­ны. По сведениям историков, только в 1940 г. и в первые три месяца 1941 г. в западных районах СССР было раскрыто 66 резидентур и выявлено более 1300 немецких агентов.

Но даже если эти цифры не считать преувеличением, они ни в коей мере не могут служить оправданием тех массовых репрессий, которым подверглось перед началом и во время войны население территорий, присоединенных к СССР после 1939 г.

Надо заметить, что репрессии, например, против поляков на­чались еще в середине 30-х гг. Дело в том, что Польша традиционно рассматривалась как форпост подрывной работы против СССР; не только польская, но и многие другие иностранные разведки пользо­вались соседством наших стран. В августе 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило приказ НКВД № 00485, согласно которому под­лежали аресту несколько категорий лиц польского происхождения, проживавших в то время в СССР.

Аналогичные меры были проведены в отношении так называ­емых российских немцев — граждан СССР немецкого происхож­дения. Только в 1937 г. из них было осуждено к различным мерам наказания, причем во внесудебном порядке, свыше 55 тыс. человек.

Дела всех этих лиц рассматривались не судами, а “двойками” (начальник УНКВД и прокурор), которые выносили одно из двух решений — расстрел либо заключение в лагерь на срок от 5 до 10 лет.

Эти решения утверждались наркомом внутренних дел и про­курором СССР (т. е. Ежовым и Вышинским). Фактически же списки осужденных до них не доходили; их утверждали начальники отде­лов НКВД и прокуратуры. В 1938 г. этот порядок и вовсе был упро­щен, и дела по так называемому нацконтингенту рассматривались “тройками” на местах.

Общее количество репрессированных по “национальным опе­рациям” (польская, финская, эстонская, румынская, хабаровская и др.) в 1937-1938 гг. составляло, как явствует из архивных источни­ков, 335 513 человек, из них приговорено к расстрелу 247 157, т. е. 73,6%.

Особая жестокость была проявлена по отношению к перебеж­чикам: в январе 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло специаль­ное решение — расстреливать всех задерживаемых перебежчиков, если они перешли границу “с враждебной целью”, когда же такой цели не обнаружено — осуждать на 10 лет тюремного заключения.

Однако упомянутые операции 1937-1938 гг. были только нача­лом массовых репрессий в отношении граждан государств, ранее бывших соседями СССР. Когда в сентябре 1939 г. Красная Армия оккупировала восточные области Польши (Западная Украина и Западная Белоруссия), а затем были присоединены Литва, Латвия

и Эстония, Бессарабия и Северная Буковина, перед советским ру­ководством встала задача их “советизации”, т. е. организации на всех этих территориях советского образа правления. Эту задачу партий­ные и государственные органы решали разными методами, к числу которых относились и массовые репрессии, проводимые НКВД.

Что касается, например, западных областей Белоруссии и Ук­раины, то в 1939 г. там было арестовано около 20 тыс. человек, в 1940 г. — 75 тыс., выселено в другие регионы страны за 1939-1941 гг. свыше 300 тыс.

Основаниями для ареста или выселения были, как правило, два признака — нынешнее социальное положение подозреваемого и его политическое и социальное прошлое.

Таким образом, речь шла фактически о тех же категориях “бывших людей”, которые с учетом национальной специфики об­наруживались на территориях, вошедших в состав СССР. Доста­точно сказать, что среди арестованных удельный вес крупных соб­ственников, чиновников, офицеров, полицейских в 1939 г. был око­ло 40%, крестьян-единоличников — 16%. К 1941 г. людей с “компро­метирующим прошлым” почти не осталось (среди арестованных их было всего 5%), но число единоличников увеличилось до 31%.

Примитивная дифференциация репрессий основывалась, как и во времена “раскулачивания”, на разделении преследуе­мых лиц по нескольким категориям, где критерием служила сте­пень их “активности” в противодействии советскому режиму.

Так как эта дифференциация не опиралась ни на какие зако­ны, границы ее были расплывчатыми, и вопрос о том, к какой кате­гории отнести то или иное лицо: к первой (расстрел), ко второй (зак­лючение в лагерь) или к третьей (ссылка), решался “двойками” и “тройками” субъективным и нередко случайным образом. НКВД с согласия Политбюро ЦК ВКП(б) направлял на места лишь общие установки.

Достаточно полное представление о том, кто рассматривался в качестве потенциальных врагов советского режима и подлежал репрессиям, дают документы, относящиеся к вступлению советс­ких войск на территорию Прибалтийских республик. В качестве примера приведем Литву.

В докладной записке НКГБ Литовской ССР в НКГБ СССР от 12 мая 1941 г. говорилось: “За последние месяцы в республике зна­чительно растет активная враждебная деятельность... В силу этого считали бы необходимым приступить к аресту и при­нудительному выселению из Литовской ССР наиболее активных категорий лиц: государственный буржуазный аппарат: чинов­ники государственной безопасности и криминальной полиции; командный состав полиции; административный персонал тю­рем; работники судов и прокуратуры, проявившие себя в борьбе с революционным движением; офицеры 2-го Отдела Генштаба Литовской армии; видные государственные чиновники; уездные, начальники и коменданты”.

С учетом предложений, содержавшихся в докладной записке, ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли 16 мая 1941 г. соответствующее постановление, которое было реализовано через месяц — 14 июня 1941 г. Всего было арестовано 5664 человека, выслано 10 187 чело­век.

То, что произошло в Литве, Западной Белоруссии и Западной Украине, да и в других регионах, в предыдущие годы уже состоя­лось в России. Но к этому следует добавить еще переселение в годы войны не только отдельных социальных групп с присоединенных территорий, но и целых народов, испокон веков населявших рос­сийскую землю. Были ли на то основания?

Довоенные, так называемые национальные, операции, по сути дела, преследовали две цели — военно-политическую и социальную. В военно-политическом отношении сталинскому руководству пред­ставлялось необходимым очистить страну в предвидении будущей войны от лиц и этнических групп иностранного происхождения (от­сюда польская, немецкая и другие операции).

В социальном же смысле продолжалась ликвидация “эксплу­ататорских классов”, но теперь уже на присоединенных западных территориях. Это выразилось в репрессиях в отношении жителей Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии, Бессара­бии и Северной Буковины.

Если “национальные операции” нельзя оправдать, но можно хотя бы объяснить рациональностью, то для массовой депортации

коренных народов СССР, особенно в последние годы войны, такого объяснения не находится. Как известно, всего были депортированы “навечно” на новые места проживания (в основном в Казахстан, Си­бирь, Среднюю Азию) 11 народов, в том числе в 1943 г. — калмыки и карачаевцы, в 1944 г. — чеченцы и ингуши, балкарцы, крымские та­тары и турки-месхетинцы.

С началом войны деятельность политической юстиции суще­ственно изменилась. Теперь у карательных органов не было необ­ходимости выискивать “врагов народа”. Надо было выявлять и ка­рать немецких шпионов и диверсантов; изменников и предателей, сотрудничавших с оккупантами; позднее — “лесных братьев”, чле­нов Объединения украинских националистов (ОУН) и прочих на­ционалистов, с оружием в руках боровшихся против Советской Армии и администрации и терроризировавших местное население. С появлением реального противника иными стали и методы рабо­ты. Резко сократились “натяжки” в обвинениях, фальсификация доказательств, незаконные методы следствия.

Тем не менее политические репрессии в армии продолжались и в военные годы. После смерти Сталина, в июле 1953 г. министр обороны СССР Н. Булганин, Генеральный прокурор СССР Р. Ру­денко и председатель Военной коллегии Верховного суда СССР А. Чепцов в своем обращении в Президиум СМ СССР указывали, что в течение 1941-1952 гг. были арестованы 101 генерал и адми­рал, из которых 76 осуждены Военной коллегией Верховного суда СССР, 5 — Особым совещанием при МГБ СССР, 8 генералов осво­бождены из-за отсутствия состава преступления, 12 умерли, нахо­дясь под следствием.

В ходе войны опасными противниками партии и государства начали считаться люди, побывавшие в плену у противника.

Объектами так называемой фильтрационной проверки стали:

• военнослужащие, находившиеся в немецком плену и ос­вобожденные войсками в ходе боевых действий; военнослужа­щие, которые заявляли о себе как о бежавших из плена, а также присоединившихся к воинским частям при различных обстоя­тельствах;

• военнослужащие, вышедшие из окружения мелкими груп­пами или в одиночку при сомнительных обстоятельствах;

• лица, перешедшие со стороны противника на территорию, занимаемую советскими войсками, в том числе перемещенные лица (реэмигранты, репатрианты);

• подозрительные лица, задержанные в расположении совет­ских войск, нарушающие режим пребывания на данной террито­рии или не имеющие при себе документов, удостоверяющих лич­ность;

• интернированные противником и освобожденные в ходе или после окончания боевых действий советские граждане.

Таким образом, мало кто из соприкоснувшихся во время войны с противником, помимо участия в бою, мог миновать фильтрацион­ную проверку. По данным специалистов, на конец октября 1944 г. в фильтрационные лагеря поступило свыше 350 тыс. человек; 11 тыс. из них были арестованы и осуждены на различные сроки.

В заключение следует особо подчеркнуть, что массовые реп­рессии в 1930-е гг. носили явно выраженный плановый характер и осуществлялись карательными органами под непосредственным ру­ководством ВКП(б) в крайне жестокой и бесчеловечной форме. Это были противозаконные меры, противоречившие основным граждан­ским и социально-экономическим правам человека, имевшие тра­гические последствия как для десятков и сотен тысяч людей, так и для общества в целом.

12.2.