Развитие русского феодального права

Вопрос о развитии русского права в этот период невозможно рассматривать в отрыве от вопроса о природе государственной вла­сти в Московском государстве. Рассмотрим этот вопрос подробнее.

К началу XVI в. сословно-представительная форма, власти на Руси сложилась в виде таких политических и правовых инсти­тутов, как:

• Боярская дума (ее прообразом были, по-видимому, дружес­кие советы киевских князей со своими ближайшими дружинника­ми, боярами и окольничими), которая действовала по принципу

“Царь указал и бояре приговорили” и была высшим администра­тивно-распорядительным и судебным органом власти при великом князе московском;

• наместничество, т. е. определенные властные полномочия (суд и т. д.), исходящие от московского князя и исполняемые по его поручению, как правило, крупными феодальными собственниками на местах;

• приказы, т. е. система отраслевых органов государственной власти и административного управления, которые со временем пре­вратились в стройную, централизованную систему “правитель­ственных мест” по всей стране;

• общинные собрания, старосты в городах и посадах;

• церковные (поместные) Соборы, монастыри, приходы на ме­стах.

Содержание государственной власти — ее политическая воля в различных проявлениях — оказалось сосредоточенным в руках московского государя.

Характерные для киевского периода патримониал и вассали­тет (т. е. традиционно-родственные и договорные отношения меж­ду киевским князем и частично подчиненными ему удельными кня­зьями) в Московии теперь сменяются на подданство (т. е. полное подчинение воле московского князя всех и каждого в новом госу­дарстве).

Власть великого князя московского становится верховной, пол­ной и общепризнанной. Она не знает и не хочет знать каких-либо сковывающих ее политических обычаев и обязательств (что было характерно для Рюриковичей в прошлом). Вот почему бывшие по­литические соперники ныне обращаются к московскому князю как к господину (“Государь”), прося его помощи и покровительства.

Защиту и “правду” ищут у него все — и знатные “мужи”, и простые “людины”. Жители называют себя “людьми великого кня­зя”. Сам же московский князь (впервые, по-видимому, Иван Ка­лита) начинает именовать себя “самодержец” и даже “царь”; сна­чала это происходило, скорее всего, в домашнем кругу, а затем, в середине XVI в., при Иване Грозном, было перенесено в офици­альный этикет и дипломатические сношения.

Основное условие складывающихся отношений между новой, московской, и старой, удельной, властью (властями) — признание удельными князьями верховенства власти князя московского над собой и обязанность служить ему (обычно — временно, по призы­ву). За это князья и бояре сохраняли за собой право на свои вотчи­ны и получали при этом особые властные полномочия (юрисдик­ции) на местах.

Важным моментом для укрепления самодержавной власти московских князей оказалось и такое нововведение, как одарива­ние нового класса “государевых людей” поместьями, т. е. землей, часто — с “сидящими” на ней крестьянами.

Зарождение поместной (отличной от старой, вотчинной) сис­темы землевладения обычно связывают с Указом Ивана III (1483 г.) о передаче земли, отнятой у новгородцев, своим служилым людям за их ратные подвиги и в качестве средства “помощевания” в даль­нейшем. Всего за 1483-1489 гг., согласно Никоновской летописи, зем­ля была конфискована у 8 тыс. новгородских семей; большая ее часть была передана “московским людям”.

Старый обычай (“вольным воля”), допускавший переход бояр и свободных слуг из дружины одного князя в дружину другого, так­же постепенно забывается и отменяется.

Парадоксально то, что подобная политико-юридическая прак­тика, характерная для абсолютизма и на Западе и на Востоке, пер­воначально оформляется в Московском государстве в виде сослов­но-представительной монархии, где высшая власть принимает ре­шения и управляет обществом с учетом и участием ограниченно­сословного представительства (старых удельных князей, бояр и богатых феодалов).

Описанное выше структурирование государственной власти в Московии происходило не только под влиянием внутренних при­чин — прежде всего из-за доминирования интересов крупных фео­дальных землевладельцев (а московский князь — первый в этом ряду), но и в значительной степени под воздействием внешнеполи­тических причин.

Здесь достаточно вспомнить, что в течение всего XV в. почти непрерывно Москва вела оборонительные войны (против татар, ли­

товцев, немцев, шведов), а также завоевательные — на западе (Псков, Тверь, Новгород) и севере (Двина, Белоозерье).

При отсутствии постоянной армии и недостаточной мощи сво­ей дружины московский князь был вынужден рассчитывать на при­влечение к решению государственных задач дополнительных сил (помимо своей дружины). Он мог рассчитывать тогда как на бояр (с их полками), так и на другие сословия, например на служилых лю­дей из посадских, крестьян. Они, в свою очередь, могли помочь ему ратным делом и своими денежными поступлениями (“податями” в великокняжескую казну).

Очевидно, что такой политический расчет был вполне по си­лам мыслящим московским верхам. Вот почему они допускают не­которые формы народно-сословного представительства в государ­ственную жизнь тогдашней России.

Существенно, однако, то, что на фоне всевластия великого кня­зя сословно-представительная ветвь власти выступала не как са­мостоятельная, а как сугубо подчиненная, зависимая от государя — через его указы, отчасти через сохраняемый институт наместни­чества, а также через приказные органы. Например, деятельность и состав Боярской думы всецело зависели от воли московского кня­зя (особенно начиная с 1560 г.).

Дума, следовательно, была не столько ветвью государственной власти, сколько подчиненным органом этой власти — с определен­ными совещательными и законотворческими функциями. Поэтому можно согласиться с точкой зрения, высказываемой некоторыми историками, что в рассматриваемый период представительство этой сословной “власти” (Боярская дума и др.) не было органом, ограни­чивающим царскую власть.

Власть великого князя московского (царя) практически ничем не была ограничена. По своей сути это была самодержавная монар­хия, т. е. не ограниченная никаким законом воля государя.

Реально ограничивали монархическую власть (всевластие) в Московском государстве лишь обычаи и традиции, которые утвер­дились в русской политике за предшествующие десятилетия и века.

но-брачных отношений и некоторых иных областях (например, в отношении к монастырским крестьянам).

Вместе с тем есть основания считать, что действительные огра­ничения верховная монархическая власть Московии имела как со стороны определенных течений духовной культуры (часто неявно), так и через влияние религиозной (православной) идеологии.

Оставаясь важным явлением традиционной и официальной культуры, русское православие, безусловно, оказывало свое “внут­реннее”, моральное воздействие на мышление и поступки московс­ких правителей. Во времена Московского царства монарх Руси, не считая себя ограниченным правовыми нормами, “всегда сохранял ответственность перед Церковью”.

Порой это могло осуществляться вполне реально — посред­ством общения с иерархами Русской православной церкви, кото­рые всегда были готовы дать монарху свои богословские толкова­ния тех или иных политических или правовых вопросов, свое бла­гословение на принятое решение или же в весьма деликатных фор­мах поправить монарха, присоветовав ему иные действия.

Таким образом, религиозно-нравственные идеи, как и во вре­мена Иллариона Киевского, продолжали выполнять свою ценност­ную (аксиологическую) роль в отношении тех или иных государ­ственных решений.

Наряду с христианскими (православными) идеями, оказывав­шими свое многообразное и многоплановое воздействие на монархи­ческую власть, в Московии складывается другой важный идеологи­ческий фактор, повлиявший на развитие тогдашнего права и зако­нодательства, — это историческая идеология, подготовленная пред­шествующим историческим и духовно-культурным развитием Руси.

Действительно, мысленные и психологические доминанты того времени, главные духовные ценности и наиболее сильные соци­альные чувства людей в первую очередь определялись впечатле­ниями от пережитого монголо-татарского ига, памятью о той жерт­венной борьбе, которую вел русский народ за свое выживание и са­мостоятельность на протяжении более чем двух веков.

Собственно, возникновение исторической идеологии связано с переосмыслением реальных исторических фактов и известных со­

бытий. Основная тенденция переосмысления славной истории пред­ков — это идеализация древнерусской истории в виде романтиза­ции деяний киевских князей и в виде мифологизации русских ге­роев (представляемых обычно в виде сказочных богатырей).

Историческая идеология создавалась не ради самой себя; она возникла как ответ на потребности дня, как своеобразная реакция сознания и культуры в отношении насущных задач, стоящих пе­ред обществом и государством (здесь имеется в виду, конечно, вре­мя создания и укрепления государства периода Московской Руси).

Показательно, что и в своих отношениях с влиятельными удельными князьями и богатыми боярами, и в ходе государствен­ного строительства московские правители опирались на ряд исто­рических мифов в качестве своих руководящих идей и своеобраз­ных аргументов своей политики.

Их общий идейный смысл — это всемерное возвеличивание московского престола, утверждение его власти и политической не­зависимости на северо-восточных славянских землях, борьба за правовое признание царского сана и титула, на которые начинают претендовать великие князья московские.

Так, во второй половине XV в. или несколько позднее, в начале XVI в., власть предержащие и угодные им идеологи Московии со­здают и активно распространяют (в качестве “достоверных учений”) ряд политико-правовых и исторических сказаний, в которых, в ча­стности, обосновывается новая версия родословной русских князей. Эта родословная проводится прямо от римских императоров — от Цезаря через германского короля Прусса.

В начале XVI в. широко известным стало сказание о византий­ском унаследовании московскими князьями своей могущественной власти. Оно должно было снять некоторые противоречия в тогдаш­нем общественном сознании, например между общегосударствен­ными притязаниями московской власти и сохранившимися еще в русской памяти представлениями о “вотчинном” происхождении этой власти.

С помощью новой версии можно было бы утверждать на прак­тике новые отношения между вчерашними соперниками (русски­ми удельными князьями) в духе иерархических порядков, установ­

ленных еще при дворе византийского императора (“Вселенского царя”, “Господаря поднебесной”).

В качестве наглядного выражения и “подтверждения” столь привлекательной династической связи и своих властных полномо­чий Иван III, вдохновляемый этой концепцией, вводит новые для Руси государственные символы. Так, на его печатях появляется византийский герб — двуглавый орел.

Примерно в 1520 г. появляется “Сказание о Мономаховом венце” Спиридона Саввы, в котором говорится об императорской (византийской) генеалогии московских князей и утверждается, что Владимир Мономах во время похода к Царьграду якобы по­лучил из рук императора Константина Мономаха шапку с дра­гоценностями и титул цезаря (царя). Рассказ о царском венце — шапке Мономаха — присутствует не только в московских лето­писях того периода, в 1547 г. он был включен в чин венчания Ивана Грозного.

Эти сказания и рисуемые в них исторические мифы активно использовались официальными политическими силами и лицами (как светскими, так и духовными) для урегулирования своих взаимоот­ношений, но прежде всего — для укрепления власти великого князя московского, его реального влияния на внутреннюю и внешнюю по­литику, а также для формирования нужного им политического и пра­вового сознания в русском обществе.

Эффективность такого рода воздействия исторической идео­логии на русское право объясняется не только культом старины, но и, по-видимому, некоторыми социально-психологическими особен­ностями тогдашнего сознания. Ведь “правовое сознание феодаль­ного общества было повергнуто в прошлое. Поэтому даже факти­ческое обновление системы нормативно-юридического регулирова­ния воспринималось как желаемый и необходимый возврат к су­ществующим от века правилам”^[II].

В целом же новизна политического устройства Московской Руси не потребовала значительного изменения русского права. Мно­

гие его отрасли, такие как гражданское, семейно-бытовое, внутри- церковное право, оставались неизменными.

Новые правовые понятия и нормы, складывающиеся в москов­ский период, возникали главным образом в области государствен­ного права. Ведь начиная со второй половины XIV в. и в течение всего XV в. происходит процесс создания единой системы государствен­ных органов власти и административного управления.

Политическое объединение и централизация северо-восточных славянских земель нашли свое отражение и закрепление прежде всего в политико-юридических и законодательных актах самого князя московского.

Среди них следует особо выделить:

• различные уставы и уставные грамоты, “даруемые” кня­жествам, уездам, монастырям, отдельным землям или “землям во­обще”;

• жалованные, тарханные и охранительные грамоты;

• специальные указы (например, Указ наместникам о суде го­родском 1484 г.) и т. д.

Другая линия правотворчества проходила через нормативно­созидательную деятельность приказов — Разрядного, Ямского, Казенного, Разбойного, Посольского и т. д.

В силу образованности и практической опытности (церковное образование, книги, переписка с Москвой, челобитные с мест, жиз­ненный опыт и т. п.) приказные чиновники самостоятельно “прово­дили” множество судебных решений, имевших зачастую норматив­ный характер, а также подготавливали массу инструкций, установ­лений, предписаний и других подзаконных актов.

Кроме того, именно в стенах приказов разрабатывались и сами законопроекты, рассматриваемые потом Боярской думой и утвер­ждаемые великим князем.

Несмотря на частое “историческое” оправдание своих реше­ний и новых установлений в области государства и права, к которо­му прибегали московские князья и их приказные люди, они, одна­ко, шли на практике не назад, а вперед — учреждая новые законы.

Возникают, например, новые формы ответственности. Так, Двинская грамота 1397 г. вновь вводит на Руси (впервые со времен

Русской Правды) смертную казнь — через повешение. Эта же гра­мота усматривает как должностное преступление взятку (посул), выделяет оскорбление, рецидив (например, третья кража). А в Ус­тавной грамоте Белоозерскому княжеству (1488 г.) Иван III вво­дит новую обязывающую норму — требование, чтобы в суде на­местника участвовали также дворовые, старосты и “лучшие люди” из округи.

Несмотря на новые законы, вводимые великокняжеской вла­стью, огромный массив применяемых правовых норм наследовал­ся из прошлого правового опыта (времен Русской Правды).

В. И. Татищев писал: “Как князь великий Василий Темный ро­стовским боярам велел судить по их старым, законам, так и Иоанн Великий по просьбе рязанских бояр позволил судить по их законам... В Галиции, на Волыни и Полоцке русские законы были, и местные князья, овладев опытом княжествования, по тем за­конам судили”.

При этом происходило не только воспроизведение старинного правового опыта (правового обычая или правовой традиции), но и его относительная модернизация — с целью приспособления к но­вым реалиям. Обращение к правовым памятникам Древней Руси — важная черта законотворчества в московский период.

Память русичей о монголо-татарском иге, усиленная нацио­нальными чувствами сострадания и жалости к его жертвам, порой вступала в противоречие с реальными интересами феодальных соб­ственников. Но, тем не менее, именно с исторической памятью сле­дует связать присутствие в московском законодательстве таких ста­тей, как, например, п. 56 Судебника 1497 г., который гласит: “А холо­па полонит рать татарская, а выбежит и с полону и он свободен, а старому государю не холоп”.

Важнейшим источником административного и феодального права в Московском государстве, как уже отмечалось, оставался правовой обычай.

Характерный пример — знаменитый Юрьев день, известный на Руси в качестве обычая, по-видимому, еще с XII или XIII в., но ставший законом лишь во второй половине XV в. — во времена кня­жения Василия II Темного.

Говоря о причинах и истоках действительных нововведений в московском праве, следует признать, что в целом они носили преж­де всего политико-прагматический характер, поскольку были на­правлены главным образом на создание и укрепление единого, цен­трализованного государства во главе с московским князем.

Даже зарождение и упрочение таких институтов права, как земельная собственность или феодальные отношения между зем­левладельцем и крестьянином (“крепь” и т. д.), происходило под огромным влиянием этого политического фактора. Великий князь мог, например, отнять у старика боярина удел за побег его сына в Литву. Но тот же князь мог и отблагодарить своих людей за службу, передав им в качестве “вспомощения” собственные или вновь захваченные у кого-либо земли.

Именно на этой практической основе к середине XVI в. на Руси сложилась поместная система землевладения (наряду с вотчинной и боярской), а вместе с ней возник и усилился особый класс служи­лых людей — класс дворян-помещиков. С образованием этой соци­альной силы оформилась и их “вотчинная” власть над крестьяна­ми, вынужденными “крепко” сидеть на их землях.

Законотворчество московской верховной власти носило, осо­бенно на первом этапе рассматриваемого периода, преимуществен­но эмпирический, практико-поисковый характер, подчиненный по­литико-государственным целям объединения.

То есть государственная власть, порождая новые правовые акты, прецеденты и обычаи, зачастую вынуждена была действо­вать вслепую. Ведь тогда, как известно, не было юридической на­уки, а традиционные идеологии (прежде всего историческая и ре­лигиозная) того времени были зачастую беспомощны в плане эф­фективных юридических решений.

Спасительным средством в этих условиях оставались рецеп­ции. Многие нормы не столько изобретались, сколько формулиро­вались на основе известных иностранных законов и правовых па­мятников.

Судя по всему, поиск таких правовых заимствований прохо­дил менее предвзято и шел широким фронтом — по сравнению с религиозно-идеологической избирательностью, которая была столь

характерна для рецепций в период Киевского государства (рецеп­ции из татаро-монгольского права, политико-правовой опыт Нов­городской и Псковской республик XIII-XV вв.), а также Великого княжества Литовского, с которыми Москва соперничала и зачас­тую воевала.

В московский период шла огромная работа по систематизации законодательства, его дальнейшему логическому анализу и прак­тическому толкованию (интерпретации), комбинированию отдель­ных правовых понятий и юридических формул, редактированию и различного рода терминологическому уточнению — с тем, чтобы адаптировать рецепции, отдаленные от Московии (прежде всего в культурном смысле), и новые юридические нормы к современному русскому правосознанию, к складывающейся на Руси националь­ной культуре, идеологии и психологии и конечно же к реальным социально-политическим и экономическим условиям жизни.

Первые попытки соединения правовых актов и обычных норм в свод законов наблюдались в северных русских землях еще в се­редине XV в. — это Новгородская (1456 г.) и Псковская (1462 г.) суд­ные грамоты. Знаменательным событием в этом плане явилось и создание расширенного и тематически упорядоченного свода рус­ских законов — Судебника 1497 г.

Несмотря на свой частный характер и порой узкую сферу при­менения, логический анализ законодательства и правовой действи­тельности порой приводил к полезным результатам на практике.

Например, в XVI в. наряду с общим понятием об умысле, часто сопутствующем преступной деятельности, вводилось (по всей ви­димости, логическим путем) понятие о “голом умысле”, под кото­рым понималось особо опасное государственное преступление, вы­разившееся в оскорблении, угрозе или просто злом замысле про­тив великого князя московского.

Писаные законы и их сводные сборники (приказные книги, су­дебники и т. д.) зачастую являлись просто юридическим оформле­нием воли московского государя или решений (“приговоров”) Бо­ярской думы. Систематизация вновь принимаемых законов и судеб­ных решений придавала им более правовой характер, минимизи­руя своеволие и произвол московских законодателей.

В непосредственном анализе законотворчества и в содержа­нии законодательных актов Московской Руси мы вряд ли обнару­жим непосредственное присутствие факторов идейно-теоретичес­кого порядка.

К числу примеров такого рода могут быть отнесены лишь неко­торые нормы, вводимые в связи с бесчестием князя и должностных лиц, а также в связи с ересями, богохульством, нарушениями цер­ковного канона, с которыми власть боролась и ранее, но теперь эта борьба дополнилась правовыми средствами.

Об этом свидетельствуют материалы Поместного собора 1504 г., на котором государство признало необходимость правового пресле­дования за преступления перед церковью — вплоть до смертной казни для еретиков.

Гораздо информативнее в плане правовых тенденций может стать анализ государственного этикета (церемониала), сложив­шегося при Московском дворе уже в XV в., — ведь он также нуж­дался в правовом регулировании. Дворцовый этикет сознатель­но планировался, и, следовательно, к его символическим и риту­альным формам причастны определенные идейно-теоретические источники.

Складывающийся в дворцовой жизни Москвы этикет (обеды, богослужения, приемы иностранных послов, официальные титу­лы и обращения и т. д.) исходил из политической идеи — дать сво­еобразное символическое выражение полноты и всемогущества царской власти, государственной независимости, единства и силы Московской Руси в целом. Но ведь эта мысль для своего действи­тельного воздействия на подданных московского князя и его инос­транных гостей нуждалась в идейно-теоретических “опорах”, т. е. дополнительных аргументах общезначимого и доказательного свойства.

Такими аргументами стали принципиально новые ре­лигиозно-исторические концепции, получившие ши­рокое распространение в XVI в. Эти новые “придворные” теории имели своим практическим продолжением усилия Московского дво­ра наследовать многие государственные символы власти византий­ских императоров, их титулы и дворцовые церемониалы. Начало

этой традиции заложил, по-видимому, еще Иван III Васильевич, женившись в 1472 г. на племяннице последнего византийского им­ператора — Софье Палеолог.

На первом этапе становления и развития Московского государ­ства (конец XIV — начало XVI в.) роль духовно-культурных фак­торов не ограничивалась придворным или церковным церемониа­лом. Новое понимание назначения Московской власти, которое ста­ло достаточно массовым на Руси и укреплялось многими ее инсти­тутами (церковь, приказы и т. д.), ознаменовало собой появление нового духовно-культурного образования — русской политической культуры. Основное ее идейное содержание — это прежде всего религиозные воззрения на власть и ее право, а также культивиру­емые в различных формах идеи старины.

На этой культурной основе происходит наполнение политичес­кого и правового сознания Московской Руси своеобразной и доста­точно единой религиозно-исторической идеологией. Обращаясь к этой идеологии, и в первую очередь к ее идеям “правовой старины” и “божественности власти”, законодатели московского периода на­ходят здесь идейно-теоретические истоки, благодаря которым ста­ло возможным создавать и оправдывать в общественном сознании вновь вводимые правовые нормы и целые институты. Все это спо­собствовало упрочению и развитию русского права, прежде всего государственного.

Реальная картина развития русского государства и права в московский период показывает, что этот процесс питался (и напол­нялся) из разных, весьма неоднородных источников.

Несомненным является тот факт, что на протяжении XIV — начала XVI в. религиозно-историческая идеология была причастна ко многим актам и тенденциям в становлении и развитии московс­кого права в качестве самостоятельного и специфического факто­ра, оказывавшего определенное влияние на политико-правовые но­вации того периода в России, начиная с государственного этикета и кончая налоговыми поборами. Именно благодаря этой идеологии процесс становления московского права (XIV-XV вв.) приобрел характер своеобразного возрождения древнерусского права.

Основными источниками общерусского права в XV-XVII вв. были: великое княжеское законодательство, постановления Земс­ких соборов, отраслевые распоряжения приказов.

Создаются новые сложные формы законодательства: общерус­ские кодексы — Судебники, Соборное уложение, указные (уставные), в которых систематизировались нормы, не вошедшие в основной текст книги Судебников (уставная книга Разбойного приказа, указ­ные книги Поместного и Земского приказов).

Все большее место в системе источников права начинают за­нимать разного рода частные акты — духовные грамоты, договоры, акты, закрепляющие собственность на землю, и др.

В XV-XVII вв. гражданско-правовые отношения постепенно выделяются в особую сферу, и их регулирование осуществляется специальными нормами, включенными в различного рода сборни­ки. Нормы гражданского права одновременно отражали и регламен­тировали процесс развития товарно-денежных и обменных отно­шений, а также отношений феодальной эксплуатации, основывав­шейся на различных формах земельной собственности (вотчинной и поместной).

Субъектами этих отношений являлись как частные, так и кол­лективные лица. Субъекты гражданского права должны были удов­летворять определенным требованиям, таким как достижение ус­тановленного возраста, социальное и имущественное положение.

Основными способами приобретения вещных прав считались захват (оккупация), давность, находка, договор и пожалование.

Пожалование земли представляло собой сложный комплекс юридических действий: выдачу жалованной грамоты, запись в при­казной книге, “обыск”. Раздачу земли осуществляли уполномочен­ные на то приказы.

Договор в XV-XVI вв. — один из самых распространенных спо­собов приобретения прав на имущество. Широкое распространение получает письменная форма сделок, которая оттесняла на второй план свидетельские показания.

Основными формами земельной собственности были вотчина (наследственное землевладение) и поместье (условное землевладе­ние). Вотчины делились на несколько видов в соответствии с харак­

тером субъектов (дворцовые, государственные, церковные, частно­владельческие) и способом их приобретения (родовые, выслужен­ные, купленные). Для родовых вотчин устанавливался особый по­рядок приобретения и отчуждения: эти сделки осуществлялись с согласия всего рода.

Что касается купленных вотчин, субъектом собственности здесь являлась семья (муж и жена). Предполагалось, что они при­обретены супругами совместно и на их общие средства.

Поместные наделы жаловались из княжеских (дворцовых) зе­мель лицам, которые непосредственно связаны с княжеским двор­цом и службой князю.

Термин “поместье” впервые был использован в Судебнике 1497 г. и вошел в обиход для обозначения особого вида условного землевла­дения, выдаваемого за выполнение государственной службы. Объек­том поместного землевладения являлись не только пахотные земли, но и рыбные, охотничьи угодья, городские дворы и т. п.

Первоначальным обязательным условием пользования помес­тьем была реальная служба, начинавшаяся для дворян с 15-летнего возраста. Поступивший на службу сын помещика “припускался” к пользованию землей, но при отставке отца поместье поступало к нему же на оброк, вплоть до совершеннолетия сына. Женщины не участво­вали в наследовании поместий, наделялись землей только в форме пенсионных выплат, размеры которых поначалу устанавливались го­сударством произвольно, а с XVI в. — нормированно.

Обязательственное право XV-XVI вв. развивалось по линии постепенной замены личной ответственности имуще­ственной. При заключении договора займа закон запрещал дол­жникам служить в хозяйстве кредиторов. Здесь прослеживается попытка законодателя по-новому рассматривать и договор личного найма, долгое время бывший источником личной кабальной зави­симости для нанимающихся.

Однако неопределенное положение физического лица в законо­дательстве привело к перенесению ответственности по обязатель­ствам с конкретных лиц, принимающих их, на третьих лиц, прежде всего на членов семьи. Перенесение ответственности допускалось также от господина на его людей, слуг и крестьян. Закон предусмат­

ривал ситуации, когда третьи лица должны были вступать в обяза­тельство, заменяя собой действительных участников отношений.

Близким к сфере обязательственных отношений был инсти­тут залога. Залог по русскому праву XV-XVI вв. выражался в переходе на залогополучателя прав владения и пользования иму­ществом залогодателя, но без полного перехода права собственнос­ти на вещи.

Одним из важнейших условий при заключении договора яв­лялась свобода воли и волеизъявления договаривающихся сторон. Закон предоставлял стороне, воля которой была ущемлена, возмож­ность оспорить такую сделку в течение короткого срока. Закон при­знавал недействительной сделку, заключенную в состоянии опья­нения или под действием обмана.

Понятие обмана подробно определялось в законе, причем пре­имущественно с уголовно-правовой точки зрения: мог быть уста­новлен обман в отношении тождественности лица, заключившего сделку, права заключать эту сделку, относительно самого предме­та сделки.

До середины XVI в. преобладающей формой заключения дого­воров оставалось устное соглашение. К концу века все большее зна­чение стала приобретать письменная форма сделок — кабала. Ка­бала подписывалась собственноручно обязующимися сторонами, а в случае их неграмотности — их духовными отцами или родствен­никами (братьями и племянниками, но не сыновьями). Постепенно возникала и крепостная (нотариальная) форма сделок, первона­чально используемая только в договорах продажи некоторых ве­щей или с кабальными служилыми обязательствами (ст. 20 Судеб­ника 1497 г.).

Прекращение обязательства связывалось либо с его исполни­телем, либо с неисполнением в установленные сроки, в некоторых случаях — со смертью одной из сторон. Срок исполнения оговари­вался сторонами при заключении договора; при особых обстоятель­ствах он мог быть продлен распоряжением представителя власти.

Внешняя форма обязательства оказывала существенное влияние на его содержание. Договор мены стал широко использоваться в сдел­ках с недвижимостью, когда наметилась тенденция к сближению вот­

чинного и поместного землевладения. Под видом этой сделки в XVI в. стали маскировать реальные сделки купли-продажи и дарение, после того как они были запрещены с целью ограничить процесс сосредото­чения земель в руках церкви.

Купля-продажа недвижимости была связана с рядом услов­ностей и ограничений. Лицо, владевшее имуществом на праве ус­ловного землевладения, могло отчуждать его не иначе как с согла­сия действительного собственника вещи.

В сфере наследственного права в XV-XVI вв. наблюдается тен­денция к постепенному расширению круга наследников и право­мочий наследователя. Наследники по завещанию могли предъяв­лять иски и отвечать по обязательствам наследователя только при наличии оформленного завещания, подтверждающего эти обяза­тельства.

По сравнению с предыдущим периодом в праве наследования стала намечаться большая свобода воли завещателя: завещание мог сделать любой член семьи. Такая индивидуализация воли наследо­вателя требовала соблюдения письменной формы завещания. Эта форма становится обязательной при завещании имущества сторон­ним лицам, не наследующим по закону. В XV-XVI вв. основной круг наследников по закону включал сыновей вместе с вдовой.

В наследовании участвовали не все сыновья, а лишь те, кото­рые оставались на момент смерти отца в его хозяйстве и доме. Бра­тья получали равные доли наследства и имущества, отвечая по от­цовским обязательствам и расплачиваясь по ним из общей насле­дованной массы.

При наличии сыновей дочери устранялись от наследования недвижимости (ст. 60 Судебника 1497 г.), однако они постепенно на­чинают допускаться к законному наследованию вотчин. Строго про­водится принцип недопущения вдов к наследованию родовых вот­чин. При отсутствии вдовы и сыновей вотчины передаются род­ственникам умершего.

С выслуженными вотчинами дело обстояло иначе: в XV-XVI вв. практика приравнивала их к купленным, в связи с чем допускался их переход во владение пережившей супруге. В случае второго брака вдова теряла права на вотчину, зато ее ново­

му мужу выделялась земля в поместье. На купленные вотчины вдо­вы имели право собственности.

Распоряжение “крестьянскими землями” было ограничено це­лым рядом факторов. Одним из важнейших была община: она осу­ществляла передел земельных наделов, распределяла тяжесть на­логообложения и повинностей, могла стать наследницей имущества, контролировала договорные и обязательственные отношения сво­их членов. Земельные наделы передавались по наследству сыновь­ям, но распоряжение ими было ограничено земельными правами общины.

Судебники 1497 и 1550 гг. как памятники права. Источника­ми Судебника 1497 г. явились Русская Правда, Псковская судная грамота, текущее законодательство московских князей и литовс­кое законодательство. Но он не просто обобщил накопившийся правовой материал. Больше половины статей было написано за­ново, а многие старые нормы в корне переработаны. Судебник 1497 г. содержал главным образом нормы уголовного и уголовно­процессуального права. Судебник 1550 г. являлся новой редакци­ей Судебника 1497 г. В нем отразились изменения в российском законодательстве в период с 1497 по 1550 г.

Развитие земельных отношений характеризовалось полным или почти полным исчезновением самостоятельной общинной соб­ственности на землю. Земли общин переходили в руки вотчинни­ков и помещиков, включались в состав княжеского домена, вотчин­ное и поместное землевладение.

Вотчинное владение землей отличалось тем, что собственник обладал почти неограниченным правом на нее. Он мог не только вла­деть и пользоваться своей землей, но и продавать, дарить, переда­вать по наследству. Но вотчина — условное землевладение, т. е. князь мог отобрать ее. Еще одна условная форма землевладения — помес­тье. Оно давалось сеньорами своим вассалам только на время служ­бы, как вознаграждение за нее.

Великокняжеский домен разделялся на земли чернокняжные и дворцовые. Они различались по форме эксплуатации населивших эти земли крестьян и по организации управления ими. Дворцовые крестьяне несли барщину или натуральный оброк и управлялись

представителями дворцовой власти. Чернокняжные платили де­нежную ренту и подчинялись общегосударственным чиновникам. Земли домена постепенно раздавались великими князьями в вот­чины и поместья.

К 1550 г. получают юридическое закрепление три основных вида феодального землевладения:

• собственность государства или непосредственно царя;

• вотчинное землевладение. Вотчины передавались по наслед­ству. Существовали три вида: родовые, выслуженные и купленные вотчины;

• поместья. Они давались за службу. Поместье не могло пере­даваться по наследству.

Обязательствам из договора уделялось очень много внимания. В Судебнике 1497 г. лишь одна статья предусматривала ответствен­ность за несостоятельность должника. Имелись упоминания о до­говорах купли-продажи. Судебник 1497 г. выделял обязательства из причинения вреда. Судья, вынесший неправосудное решение, был обязан возместить сторонам происшедшие от того убытки. На­казанию судья за свой поступок не подлежал.

В Судебнике 1497 г. под преступлением понимается всякое дей­ствие, которое так или иначе угрожает государству или господству­ющему классу. Судебник рассматривает холопа уже как человека и считает его самостоятельным настолько, чтобы отвечать за свои поступки. Вводится понятие государственного преступления, а так­же крамолы.

Под крамолой понимается деяние, совершаемое преимуще­ственно представителями господствующего класса. Предполагают, что поденщиками называли людей, поднимающих народ на восста­ние. Мерой наказания за государственное преступление являлась смертная казнь.

Имущественные преступления — это разбой, истребление и повреждение чужого имущества. Преступления против личнос­ти — убийство, оскорбление достоинства действием или словом.

В наказании главную роль играло устрашение. Судебник ввел новые наказания — смертную казнь, лишение свободы, членовре­дительство.

В судебном процессе Судебники различают две формы:

• состязательный процесс — используется при ведении граж­данских дел. Дело начиналось с подачи челобитной жалобы. Явка ответчика в суд предоставлялась поручителям. Если ответчик ка­ким-либо образом уклонялся от суда, то он автоматически проиг­рывал дело. Доказательством признавалось “поле” — поединок, договорные акты, официальные грамоты, присяга;

• розыск — новая форма процесса. Розыск применялся при рассмотрении наиболее серьезных уголовных дел. Главным спосо­бом “выяснения истины” при розыске была пытка.

Семейное право XV-XVI вв. в значительной мере основывалось на нормах обычного права и подвергалось сильному воздействию церковного права. Юридические последствия мог иметь только цер­ковный брак. Для его заключения требовалось согласие родителей, а для крепостных — согласие их господина. Устанавливалась общность имущества супругов, но закон запрещал мужу распоряжаться при­даным жены без ее согласия.

Имущество, ранее принадлежавшее одному из супругов, бу­дучи включенным в комплекс семейного имущества, меняло свой характер и становилось общим. В интересах общего семейного бюд­жета, чтобы гарантировать сохранность приданого, принесенного женой, муж вносил своеобразный залог. После смерти мужа вдова владела всем имуществом до тех пор, пока наследники мужа не выплачивали ей стоимость приданого.

После XV в. актом, обеспечивающим сохранность приданого, становится завещание, которое составлялось мужем сразу же пос­ле заключения брака. Имущество, записанное в завещании, пере­ходило пережившей его супруге, чем и компенсировалась прине­сенная ею сумма приданого.

В случае смерти жены к ее родственникам переходило право на восстановление приданого. При отсутствии завещания пере­живший супруг пожизненно или вплоть до вступления во второй брак пользовался недвижимостью, принадлежавшей покойному супругу.

Соборное уложение 1649 г. как свод феодального права. Ис­точниками Соборного уложения стали Судебники, царские указы,

думские приговоры, решения Земских соборов, “Стоглав”, литовс­кое и византийское законодательства.

Соборное уложение определяло статус главы государства — царя, самодержавного и наследного монарха. Содержало ряд норм, регулировавших важнейшие отрасли государственного управления.

Судебное право в Соборном уложении составило особый комп­лекс норм, регламентировавших организацию суда и процесса. Про­цесс суда распадался на собственно суд и “вершение”, т. е. вынесе­ние приговора. Суд начинался с подачи челобитной жалобы. Ответ­чик мог представить поручителей. Ему предоставлялось право дваж­ды не являться в суд по уважительной причине, но после третьей неявки он автоматически проигрывал дело. Выигравшей стороне выдавалась соответствующая грамота.

Во внимание принимались доказательства: свидетельские по­казания, письменные доказательства, крестное целование, жребий.

Процессуальными мероприятиями по Соборному уложению являлись “общий” и “повальный” обыск.

Особыми видами свидетельских показаний были “ссылка из виноватых” и общая ссылка. Первое заключалось в ссылке обвиня­емого на свидетеля, показания которого должны были абсолютно совпасть с показаниями ссылающегося. Общая ссылка — обраще­ние обеих сторон к одному и тому же свидетелю.

Ответчик регулярно подвергался судом процедуре телесного наказания. Число таких процедур должно было быть эквивалент­ным сумме задолженности.

Розыск или “сыск” применялся по наиболее серьезным уголов­ным делам. Дело в розыскном процессе могло начаться по заявле­нию потерпевшего, с обнаружения факта преступления или просто с наговора.

В гл 21 Соборного уложения впервые регламентируется такая про­цессуальная процедура, как пытка. Основание для пытки — разделе­ние свидетельских показаний. Показания пытаемого протоколирова­лись, но должны были быть перепроверены посредством других мер.

В области уголовного права субъектами могли быть как отдель­ные лица, так и группы лиц. Субъектом стал признаваться даже раб, совершивший преступление по поручению своего господина.

Соборное уложение делит преступление на умышленное, нео­сторожное и случайное.

К смягчающим обстоятельствам относятся: состояние опьяне­ния и неконтролированность действий, а к отягчающим — повтор­ность преступления, размеры вреда, особый статус субъекта и пред­мета преступления, совокупность нескольких преступлений. Закон также выделяет отдельные стадии преступного деяния: умысел, покушение и совершение.

Объектами преступления являлись: церковь, государство, се­мья, личность, имущество и нравственность.

Для системы наказания были характерны следующие призна­ки: индивидуализация наказания, сословный характер наказания, неопределенность в установлении наказания.

Смертная казнь делилась на квалифицированную и простую. Существовали также членовредительское и болезненное наказания. Как дополнительный вид наказания назначалась ссылка.

По Соборному уложению еще существовали церковные на­казания: покаяние, отлучение от церкви, ссылка в монастырь и т. д.

Субъектами гражданско-правовых отношений являлись как частные, так и коллективные лица. Вещи по Соборному уложению были предметом ряда правомочий отношений и обязательств. Ос­новными способами приобретения вещных прав считались: захват, давность, пожалование.

Давность становится юридическим основанием для облада­ния правом собственности при условии, что данное имущество находилось в законном владении в течение срока, установленно­го законом.

Договор оставался основным способом приобретения прав соб­ственности на имущество и, в частности, на землю. Договорная гра­мота, составленная заинтересованными лицами, приобретала закон­ную силу только после ее заверения в официальной инстанции, что выражалось в проставлении на грамоте печати.

Соборное уложение предусматривало выдачу в дополнение к договорным грамотам, закрепляющим право на землю, также отказ­ных грамот, которые направлялись в местности, где располагались земли, передаваемые по утвержденному договору.

Представление о юридической судьбе вещей допускало как бесконечно длящуюся принадлежность вещи определенному лицу, так и принадлежность нескольким лицам.

Вотчины по праву XVI-XVII вв. делились на несколько видов в соответствии с характером субъекта и способа их приобретения: дворцовые, государственные, церковные и частновладельческие.

Дворцовые вотчины формировались из еще не освоенных ни­кем земель или из частных земельных фондов князей. Последние складывались чаще всего из приобретений, осуществлявшихся в ходе и в результате различных сделок: купли, получения в дар или по завещанию.

Правовой статус церковных вотчин был, естественно, обуслов­лен особым характером субъекта собственности.

Церковным имуществом пользовались и распоряжались от­дельные церковные учреждения: монастыри, епископаты, приход­ские церкви.

К числу источников, порождавших церковное землевладение, кроме пожалований и захвата пустошей, относились дарение и за­вещание со стороны частных лиц.

Размеры церковного землевладения возрастали достаточно быстро. Если государственные земли подвергались постоянному дроблению в ходе земельных раздач, то церковь, не имевшая права отчуждать свои земли, только концентрировала их в своих руках.

По Соборному уложению, с одной стороны, право запрещало определенные способы приобретения недвижимости, с другой — государство брало на себя право контролировать сформированный имущественный фонд церкви. Церковные земли раздавались на правах жалованных вотчин или поместного вла­дения людям, выполнявшим служилые функции для церкви.

Общинные земли находились во владении, пользовании и распоряжении коллективного субъекта — волости или посада. В середине XVII в. внедрение “чужаков” в общину компенсировалось переложением на них час­ти тягла, ранее выполняемого выбывшими членами.

По способам приобретения вотчинные земли делились на р о - довые,выслуженные и купленные. В отношении родо­

вых вотчин права родов включали общие для всех его членов пра­вомочия по владению, пользованию и распоряжению имуществом. Проданное имущество могло быть выкуплено членами рода. Так, приобретенное отдельным членом рода имущество становилось ча­стной, а не родовой собственностью.

Субъектом права собственности на купленные вотчины была семья, этот вид вотчин приобретался супругами совместно на их общие средства. Вместе с тем после смерти владевшей купленной вотчиной вдовы право на вотчину переходило не в род умершей, а в род мужа, что указывало на принадлежность этой формы земле­владения именно супружеской паре.

Статус жалованной вотчины зависел от ряда факторов. В слу­чае отсутствия грамоты вотчина могла быть изъята у наследников государством. Поместные выделы осуществлялись из княжеских земель в пользу непосредственно связанных с княжеским двором лиц. В XVII в. было разрешено обменивать вотчины на поместья и приобретать поместья в вотчину. Соответственно закон разрешил продавать поместье.

Первоначальным обязательным условием пользования по­местьем была реальная служба. К наследованию поместьем ста­ли привлекаться боковые родственники. К концу XVII в. уста­навливается практика обмена поместий на денежные вклады.

Обязательственное право XVII в. продолжало развиваться по линии постепенной замены личностной ответственности по догово­рам имущественной ответственностью должника. Соборное уложе­ние допускало такой переход в случае наследования по закону, ого­варивая при этом, что отказ от наследства снимает и обязательства по долгам.

Закон и практика знали случаи принудительного и добровольно­го принятия обязательства третьим лицом. В качестве гарантий про­тив насилия и обмана законодатель предусматривал введение специ­альных процедурных моментов, таких как присутствие свидетеля при заключении сделки, ее письменная или нотариальная форма.

Впервые в Соборном уложении регламентировался институт сервитутов — юридическое ограничение права собственности од­ного субъекта в интересах права пользования другого.

Ограничение и регламентация переходили и в сферу наслед­ственного права. Степень свободы в распоряжении имуществом была различной в случае наследования по закону или по завеща­нию. Прежде всего, воля завещателя ограничивалась сословными принципами: завещательные распоряжения касались лишь куплен­ных вотчин, родовые и выслуженные вотчины переходили по на­следству.

В области семейного права продолжали действовать принци­пы домостроя.

Юридически значимым признавался только церковный брак. Закон допускал заключение одним лицом не более трех брачных союзов в течение жизни. На заключение брака требовалось согла­сие родителей, а для крепостных крестьян — согласие помещиков. В отношении детей отец сохранял права главы. За убийство ребен­ка грозило тюремное заключение.

5.