РОССИЯ НОВОГО ВРЕМЕНИ (XVIII - XX вв.)

Эпоха императорской России оценивалась историками и фило­софами по-разному, в зависимости от их политических симпатий. В русской историософии эпоха Петра — такая же «лакмусовая бумажка», как и отношение к «норманнской теории».

Эпоха Петра Великого полна противоречий, и задача исследова­теля состоит не в том, чтобы освещать лишь положительные сто­роны, а в том, чтобы максимально полно представить эпоху в самых разнообразных ее характеристиках. Для Петра Великого «идеал государства чисто светский: «регулярное государство», где опреде­ленные правила и регулы связывают свободу личности и разграни­чивают их интересы, где царь заботится о земном, экономическом и политическом благе своих под данных и для этого не останавливается ни перед каким принуждением. “Не все ли причудою сделано?” “Со злыми только жесточью можно бороться” — вот типичные изречения Петра». Так характеризует внутреннюю государственную политику Петра I А.В. Соловьев и добавляет: «Нет насилия и жертвы, кото­рой Петр не совершил бы ради своего идеала светского, регулярного,

абсолютного государства. Ему принес он в жертву и независимость церкви, и свою жизнь, и жизнь собственного сына»^[163].

«Богу изволивши исправляти мне гражданство и духовенство, я им обое — государство и патриарх... в самой древности сие было совокупно», — провозглашает Петр теорию цезарепапизма. Патри­арший сан упраздняется, и церковь становится управлением духов­ного исповедания. «Самое страшное не в этом подчинении, — пишет Соловьев, — которое является лишь логическим следствием Собора 1667 года, не в том, что царь является “крайним судьей сей коллегии” духовной, а в том, что и церковь и государство уходят от христиан­ской политики». И в первую очередь это относится к политике вну­тренней, в отношении к своим подданным.

Реформационная деятельность Петра I имела и своих горячих поклонников. Не идеализируя все стороны его личности и результаты его деятельности, Ф.В. Тарановский считает величайшей заслугой Петра создание эффективной государственной системы, аппарата и создание условий для «социальной мобильности» населения.

«Практика Великого Преобразователя России отбросила сослов­ные предрассудки, и Табель о рангах закрепил законодательным путем принцип свободного движения по сословной лестнице в силу образовательного ценза и личных заслуг на службе государственной. К правовым благам гражданственности русское государство приоб­щало все более и более широкие круги населения и завершило этот процесс освобождением крестьян, данным сверху»^[164]. Таким обра­зом, Тарановский выступает последовательным этатистом, в отли­чие, скажем, от Соловьева, искавшего гармонии между государством и христианской нравственностью, или Спекторского, выступавшего за незыблемость ценности свободы личности во все времена и обли­чавшего как деспотизм абсолютных монархий России и Европы, так и «деспотизм современных демократий».

В области внешней политики Петр Великий во многом остался верен тем принципам, которые определились в предшествовавший период.

В.А.

Мошин считает, что именно с эпохи Крымской войны XVII века началось разрешение «восточного вопроса, трагическая эпоха огром­ных усилий, жертв, разочарований, подвигов». Осуществление мечты южных славян и одновременно «политической ипостаси миссии Тре­тьего Рима» — освобождения православных народов от турецкого ига — одна из основных внешнеполитических линий императорской политики^[165].

В центре внимания русских белградцев находятся проблемы вза­имоотношений России с южными славянами в XVIII—XIX веках, которые развивались во многих сферах: в церковных связях, торго­вых отношениях, внешнеполитическом и военном сотрудничестве. Несколько работ на эти темы принадлежат А.В. Соловьеву. В статье «Русские навигаторы XVII века среди южных славян» историк рас­сказывает о малоизвестном эпизоде посещения русской молодежью, посланной на обучение в Европу, средиземноморских портовых городков, где они неожиданно нашли единоверцев-славян, близких по языку и культуре, которые были знатоками мореходного дела и были привлечены для передачи своего опыта русским «студентам». В центре внимания городок Пераст в Боко-Которском заливе, в музее которого и по настоящее время хранится большая картина маслом в золоченой раме, изображающая пятерых юношей и перед ними учи­теля среди книг и навигационных приборов. В верхней половине картины надпись латинскими буквами с именами путешественников и русский двуглавый орел. Надпись гласит: «Марко Мартинович, уча­щий князей и господ московских...», фамилии написаны следующие: Б.И. Куракин, Я.И. Лобанов-Ростовский, Петр, Дмитрий и Федор Голи­цины, Юрий, Михаил и Андрей Хилковы и Андрей Репнин.

этом путешествии русских навигаторов. Соловьев восстанавливает хронологию событий, опираясь на записки гр. П.А. Толстого и на дневники Б.И. Куракина. На картине изображены представители знат­нейших семейств, стольники и спальники покойного царя Иоанна и молодого Петра, отправившиеся из Венеции в 1697 г. в плавание вдоль далматинских берегов. П.А. Толстой описал население Южной Дал­мации в таких словах: «Сербы хлеба и живностей, и фруктов имеют достаточно, живут между великих и высоких каменных гор. Домы имеют строения каменные, к московскому народу зело приветны и почтительны... Те Сербы говорят славянским языком и службы святые в церквах совершают славянским языком, а во многих местах у тех Сербов святых икон и книг печати московских много».

А.В. Соловьев отмечает, что «первые русские путешественники по Адриатике сразу почувствовали свою кровную связь с югославя- нами. По странной судьбе ни один из них не выдвинулся как моряк, но многие заняли видные посты на разных поприщах». Далее историк прослеживает жизненные пути этих героев, указывая, что в библио­теке одного из них — Д.М. Голицына — образованного аристократа и участника Верховного Тайного совета в 1730 г., хранилась рукопись лекций Марко Мартиновича. Соловьев указывает, что из путешествия молодые люди «вынесли не только знания языков и морских наук, но и широкий политический кругозор, непосредственное знакомство с Западом и теплое внимание к родственным им славянам под турецкой и венецкой властью»^[166].

Связи П.А. Толстого с южными славянами, как известно, не прекра­тились, с 1704 г. он был послом России в Царьграде, где именно к нему пришел граф Савва Владиславлевич Рагузинский и получил рекомен­дации для поездки в Россию к Петру I.

Тему военного сотрудничества А.В. Соловьев продолжает в дру­гой работе, «Югославянские полки в русской армии XVIII века»^[167].

Соловьев пишет, что история переселения сербов из Австро-Венгрии в Южную Россию в середине XVIII века хорошо изучена с этиче­ской и политической стороны. (Тут мы никак не можем согласиться с А.В. Соловьевым, и сейчас нет обобщающего исследования по этому вопросу.) В центре его внимания — военная история. Еще со времен 1711 г. сербы участвовали в военных действиях на стороне русских. В 1723 г. Петр дал приказ создавать гусарские полки на Украине, в 1725 г. был создан первый сербский гусарский полк, 1736 году он насчитывал 963 воина. Фельдмаршал Миних высоко оценивал бое­вые качества легкой кавалерии. Еще четыре гусарских сербских полка было создано после массовых переселений сербов в «Новую Россию» в 1751 г. Задачей этих полков была охрана границ от татар. Эти гусары получали в свое распоряжение участки земли в Ново­россии, было также 8 «полевых» гусарских полков, также состоящих в основном из сербов. Особенно прославились они во время Семи­летней войны в боях против прусских гусаров знаменитого генерала Ганса фон Цитена. Молодой Суворов особенно полюбил быстрых и смелых воинов. Он говорил о Петре Текелия, командире сербов: «Пройдет сквозь все преграды!»

А.В. Соловьев прослеживает судьбы сербских военных и в годы правления Петра III, и в годы Екатерины II. Особенно прославился «старый сербский гусарский полк в сиятельной победе под Кагулом 1770 года». Напоминает историк и такой эпизод: в 1775 г. на возврат­ном пути с русско-турецкой войны по заданию государыни сербские гусарские полки под руководством генерала Текелия окружили и разоружили Запорожскую Сечь — гнездо беспорядков, а казаки были переселены на Кубань.

Если при встрече южных славян, православных, с русскими людьми возникало ощущение общности языка, менталитета, веры, то совершенно иные чувства пробуждались при столкновении выход­цев с Балкан, мусульман, с Россией. А.А. Олесницкий продолжает тему взаимного представления в русской и турецкой истории и культуре публикацией и, как всегда, блестящим анализом интерес­ного памятника — «Воспоминаний босняка мусульманина о России

30—40 годов XVIII столетия»^[168]. Русско-турецкая война нашла отра­жение в сербском народном эпосе, естественно, с торжеством пере­живавшим победу русских над Портой: «Московская Королева Ели- савка подвела подкопом под турок мину... турки отлетели на небеса и лишь на третий день... с неба падали... здесь погибло турецкое вой­ско: 12 великих визирей, 8 малых трехбунчужных пашей и 80 бегов из Боснии...» Вот один из этих «бегов из Боснии» — Ахмед Хадж Несим-оглу — попал в плен и оставил свои воспоминания о войне, о пути в глубь России, о возвращении из плена на родину.

Исследователь считает, что из многочисленных южных славян- мусульман, сражавшихся против России, только один оставил вос­поминания об этом.

Олесницкий обнаружил рукопись — оригинальный автограф вос­поминаний «О московском походе» на турецком языке — в рукопис­ном отделении Парижской национальной библиотеки в 1932 г., сде­лал микрофильм и передал его в коллекцию восточных рукописей Югославянской Академии наук и искусств в Загребе (OZJA № 1494).

Олесницкий выяснил некоторые данные из биографии мусульма­нина, оставившего воспоминания о России. Он жил с семьей в Бос­нии, недалеко от местечка Дольни Вакуф, который в XVI—XVII веках был крупным оборонительным пунктом и резиденцией кади — шари­атского судьи. Один из его предков совершал хадж-паломничество в Мекку, что и отражено в имени Ахмета Хаджи Несим-оглу. Ахмед попал в плен 2 июля 1737 г. при взятии Минихом Очакова, а вернулся на родину в 1744 г. Свои воспоминания он стал писать в 1772 г., будучи снова призванным в поход против «москвичей», в крепости Рущук.

Историк, переведя весь текст и подготовив его к публикации на русском, сопровождает его вступительной статьей и подробными примечаниями. Он считает возможным подразделить текст (в сокра­щенном варианте), публикуемый в «Археологическом сборнике», на три основные части: воспоминания о боевых операциях, в которых автор принимал личное участие, изложение хода событий на основ­ных фронтах, воспоминания о пребывании в плену и описание мест­ностей России.

Автор воспоминаний дает интересные описания боевых действий, крепостей Азова и Батурин, о которой пишет: «она была столицей короля гетмана Мазепы... шведский король с гетманом бежали... москвичи крепость захватили... а саму крепость предали огню... и теперь еще Батурин стоит в разрушениях».

Наиболее интересны для современного читателя впечатления боснийца от России. Пленных провезли по такому маршруту: Глу­хов—Белев—Лихвин—Калуга—Москва—Переяславль—Ростов— Ярославль—Кострома. В Костроме они находились 22 месяца. После заключения мира с турками пленных разрешили отпустить на родину. По всей видимости, на пути в Кострому они мало что могли увидеть так как содержались со всей строгостью. Обратный же путь, по сви­детельству автора воспоминаний, был более спокойным и удобным. Пленным была предоставлена возможность осмотреть Москву «кре­пость, город и царский дворец. Для этого возили малыми группами в экипажах по городу... Крепость Московская тройная... При доме каждого презренного жителя имеются ворота... Перед каждыми воротами они воткнули в землю по толстому столбу в рост человека. На верхушке каждого столба находится из стекла фонарь. Внутри коего стоит лампада... Внутри города видно, как днем». Описания явно написаны военным человеком, и даже, если учесть, что он испы­тывает неприязнь к врагам и иноверцам, его рассказ, без сомнения, производит впечатление достоверного и полезного для составления картины московской жизни этого времени. Тем более интересно про­анализировать восприятие православного уклада жизни мусульма­нином, достаточно образованным и осведомленным в политических и культурных реалиях. Так, он подробно комментирует историю с «Иоанном Антоновичем» и захватом престола Елизаветой. Из дру­гих городов Ахмеда поразил Киев и своей красотой, и размерами, и своими укреплениями. Он называет его огромным городом и после описания укрепленных крепостей восклицает: «О, Аллах... облегчи бремя власти падишаху Османской династии!»

Завершая свою уникальную публикацию, Олесницкий напоми­нает, что переживания босняков-мусульман, сражавшихся против России на берегах Черного моря и под Азовом, нашли также отра­жение в народном эпосе, записанном Вуком Караджичем. «Возвра­тившиеся из далекой Москвы немногие оставшиеся в живых герои, пережившие и кровавую борьбу, и страшный вражеский плен, есте­

ственно у себя на родине должны были стать центром внимания. Их трагические рассказы долго потрясали земляков... эхом этой герой­ской, кровавой, но бесплодной борьбы»^[169][170].

Взаимоотношения России с разными народами, ее место в системе международных отношений также были предметом иссле­довательского внимания Е.В. Спекторского. Если посмотреть тема­тику его публичных лекций в Белграде в конце 20-х — 30-х гг., то мы увидим, сколь разносторонними были его познания и его интересы: «Мировоззрение Чаадаева», «Тэн и его идеи», «Б.Н. Чичерин как государствовед», «Идеология современного государства», «Между­народное положение современного государства» и пр. При этом ясно, что в центре его внимания находится «государство» как институт, в наибольшей степени отвечающий потребностям человеческого общества. Перу Спекторского, как известно, принадлежит несколько фундаментальных исследований по теории государства и права. Вооруженный такой серьезной научной методологией, он подходит к рассмотрению места российского государства в мировой системе и прежде всего в европейской политике. Результатом стала блестящая статья Е.В. Спекторского «Принципы европейской политики России в XIX и XX веках».

Спекторский замечает, что в вопросах внешней политики в евро­пейских государствах обычно существует консенсус между пра­вительством и обществом на разных основаниях: «на подчинении общества указаниям правительства, как в Германии» или на «осно­вании того, что общество само дает указания правительству», как в Англии. «У нас же по большей части народ безмолвствовал, а интел­лигенция... позволяла себе роскошь равнодушия или брезгливости. Исключения были редки: под держка правительства народом в борьбе с Наполеоном и требование и народом и интеллигенцией жертвен­ного подвига в 1877 году... и, наконец, в 1914 году бурный подъем всероссийских симпатий к очутившейся на краю гибели Сербии.. ,»^|7°

Ученый задается вопросом: в чем же состояла русская политика в Европе? И отвечает: «До XIX века, так же как и у других европейских держав, она состояла в собирании и расширении. Собирание рас­сыпанной храмины удельной Руси в общем напоминает собирание

феодальной Франции в единое и неделимое государство. И у Фран­ции были свои Иваны Калиты, а Людовик XI был для Франции тем “гневом венчанным”, каким для России, по определению Пушкина, был Иван Грозный. Собирание русской земли осложнялось необхо­димостью честно и грозно отстаивать ее на двух фронтах, западном и восточном...» Спекторский в данном случае продолжает линию Ф. Тарановского, вписывая, сравнивая русскую государственность в ее историческом развитии с европейской, находя много общего, типо­логического.

Далее он указывает на те приоритетные задачи, которые, как еди­ный государственный организм, должна была решать Россия. «Рас­ширение России вызывалось стремлением обеспечить ей то геопо­литическое поприще, которое было ей природой суждено вместе с призванием поддерживать от хладных финских скал до пламенной Колхиды и от Балтики до Тихого океана тот русский мир, который подобно древнему римскому приобщал к благам цивилизации всяк сущий в ней язык. При этом не обошлось без завоеваний... но, как подчеркивает проф. Ключевский, “история России есть история страны, которая колонизуется”. Мирная колонизация часто делала завоевания излишними. По словам философа Н.Ф. Федорова, Россия была наименее грабительской страной»^[171]. Спекторский в предельно сжатом виде формулирует все положительные свойства русской госу­дарственности, которые были высоко оценены русской интеллиген­цией именно в эмиграции.

Ученый констатирует: «В XIX веке собирание русских земель не продолжалось». Поэтому Галиция осталась под властью Австрии, «стремившейся сообщить русофобский характер местному украино- фильству». Однако в XIX веке шло расширение российских земель в сторону Азии, где Россия укрепляла рубежи, решая свои геополити­ческие задачи.

Особое внимание уделяет ученый проблеме восприятия России европейскими политиками и вопросам принципиальных основ рос­сийской внешней политики. Спекторский указывает, что «обыкно­венно репутацию России, как европейского жандарма, связывают с политикой Священного союза, а также подавлением польского и вен­герского мятежа». Далее он подробно анализирует, как соотносятся

эти стереотипы с подлинными основаниями российской внешней политики. Особую симпатию его вызывает фигура Александра I.

Именно по настоянию Александра I, ученика Лагарпа, Венский конгресс обеспечил Швейцарии бытие независимой и нейтральной республики, Конституционная хартия Франции 1814 г. была пожало­вана Людовиком XVIII совсем не добровольно (ибо в изгнании Бур­боны ничего не позабыли и ничему не научились), а по настоянию русского императора, он также поддерживал либеральных монархов в Веймаре, Вюртемберге, Бадене, Баварии, был противником абсолю­тизма в Испании. Самую либеральную в Европе конституцию Алек­сандр I пожаловал Царству Польскому. Сами польские историки при­знают (Кутшеба, Ашкенази), что польская конституция превосходила французскую в отношении привлечения общества к власти.

Анализируя идею Священного союза, Спекторский сравнивает почин Александра I с инициативой Вильсона при создании Лиги Наций. Для Александра, как и для самого Спекторского, важна «идея солидарного мира», а не создание незыблемой версальской системы, о чем пеклись Меттерних и Клемансо. Спекторский приводит слова Александра I в разговоре с Шатобрианом: «Провидение дало мне в руки 800 тысяч солдат не для того, чтобы удовлетворять свои при­хоти, а для того, чтобы “установить те принципы порядка, на которых держится человечество”» как ключевую формулу в трактовке между­народной политики этого русского монарха.

Спекторский приводит многочисленные случаи, когда Россия выступала на помощь европейским государствам, выступала гаран­том европейской политики, предотвращала конфликты. При этом, по формуле Спекторского, Россия руководствовалась «политикой прин­ципов, а не интересов».

Переходя к эпохе Николая I, ученый обращает внимание на то, что Россия, верная союзническому долгу, спасла Австрию от венгерского мятежа, заступалась за Данию и вовсе не искала военных столкнове­ний — «Крымская война была навязана России»^[172].

Убежденным миротворцем был и Александр III. Продолжая тему миротворчества, Спекторский цитирует статью итальянского ученого Ферреро (1933 г.) «Бывшая Россия и равновесие в мире»: «В течение столетия на пиру всеобщего благополучия Европа и Америка были

гостями и почти паразитами русских царей, прошло 15 лет с тех пор, как русские цари не дают больше Европе и Азии ежедневного порядка и мира, с тех пор беспорядок и страх войны только растут».

Особенно высоко Спекторский ценил нереализовавшиеся внеш­неполитические инициативы Николая II, за которыми видел большое будущее, — это Гаагские мирные конференции 1899 и 1907 гг.

Подход Спекторского к вопросам истории внешней политики, безусловно, страдает некоторой идеализацией, вполне понятной в условиях гонений на «историческую Россию» как с коммунистиче­ского, так и с либерального флангов. Однако следует признать, что в своей эмоциональной интерпретации ученый нигде не погрешил против фактов, а лишь рассматривает их не под углом конфронтации национальной элиты и правительства, а под углом реализации наци­ональных интересов и международных принципов миропорядка во внешнеполитической практике.

Не менее интересный и поучительный научный опыт осуществил А.Л. Погодин, проанализировав на огромном фактическом матери­але, как выглядела Россия в общественном мнении Балкан в XIX веке. Этой теме посвящены несколько его комплексных исследований. Во-первых, это «Русско-сербская библиография 1800—1925» в двух частях. Первая книга охватывает весь фонд русской художественной литературы, переведенной и изданной по-сербски, вторая — пере­воды публицистики и критических статей, опубликованные в серб­ской периодике. Сам ученый считал эту свою работу чрезвычайно важной. Он писал: «Я полагаю, что это будет истинный памятник русской славы, потому что в таком виде рисуются все стороны нео­быкновенно разносторонней и благодетельной деятельности России. Совершив эту работу, я могу спокойно умереть в убеждении, что рус­ская великая душа не будет забыта в Сербии»^[173].

Издание А.Л. Погодина до сих пор является единственным в своем роде в сербской библиографии. Однако ученый не ограничился простым собранием фактов русско-сербских культурных связей, он проанализировал их характер в нескольких дополнительных исследо­ваниях: «Личность и деятельность Императора Николая I в сербском общественном мнении его времени» и «Император Александр II и его время в оценке сербского общественного мнения. Шестидеся­тые годы». Практически перед нами — параллельное рассмотрение основных событий русской и сербской истории во взаимном вос­

приятии на протяжении всего XIX века. Обе статьи опубликованы в «Записках Русского научного института» (вып. 11 и 13), но предва­рительно были представлены сербской и русской общественности в качестве публичных лекций в 1935 и 1936 гг. Надо сразу заметить, что сербская публика, особенно студенческая молодежь, видела в Погодине представителя консервативной монархической идеологии и плохо воспринимала само содержание его выступлений, симпати­зируя молодой «республике Советов». Лишь спустя многие годы, во время первого Конгресса по проблемам русской эмиграции в Бел­граде, сербская научная общественность воздала А.Л. Погодину пол­ной мерой за его труды.

В статье первой историк пишет об эпохе второй четверти XIX века: «Личность и деятельность императора Николая I нашла себе горячее признание и благодарную оценку в сербском общественном мнении его времени. Силою обстоятельств и общим направлением своей политики имп. Николай I был вынужден принять самое деятельное участие в устройстве судеб Балканского полуострова». Характеризуя общественное мнение в Сербии, Погодин в самом широком плане выделяет две основные струи, которые «можно сравнить с нашими славянофильским и западническим направлениями»^[174].

Поскольку Венский конгресс мало помог в решении судьбы серб­ского народа, «Николай I должен был начинать свою восточную политику сначала... До конца дней он не прекращал активности» в этой области. Это было чрезвычайно важно для сербской государ­ственности, «которая созревала на почве, увлажненной русской кро­вью в целом ряде войн с Турцией». В глазах сербского народа он был защитником православных на Балканах от гнета Турции, но к этому прибавилась горячая благодарность австрийских сербов — «именно он, один он спас их от гибели и разграбления в 1848—49 годах, когда мадьяры в борьбе с Веной стали жестоко расправляться со всеми немадьярскими народностями империи Габсбургов».

Как считает исследователь, в восприятии личности Николая I в силу этих обстоятельств преобладали панегирические ноты и совер­шенно не сказывались «те внутренне русские отношения, которые у нас налагали известные тени на этот образ...». Однако не все совер­шенно безоблачно, уже проявляются отголоски соперничества Рос­

сии и Франции в восточном вопросе, уже зарождается спор о роли России в судьбах сербского народа. Стоит заметить, что, начавшись в то время, сей спор продолжается и в наши дни.

Погодин подробно характеризует и анализирует следующие, связанные с Россией и фигурой русского монарха, сочинения: Оды Владыки Петра Петровича Негоша (подлинные шедевры сербской литературы), сочинения Иоакима Вуича «Песни их ...Величеств императоров Всероссийских: Петра Великого, Екатерины II, Алек­сандра I и Николая I» (песни в честь российских монархов, напи­санные в стиле оды), мелкие сочинения разных авторов — Исай- ловича, Андрича и др.

Отдельно характеризуется литература, связанная с Крымской войной. Именно в годы Крымской войны с особой силой разгорается спор по вопросу: «вредно или благодетельно для сербского народа влияние России». Погодин считает, что «переоценка русского зна­чения для Сербии началась уже с 1840 года», т.е. с момента борьбы «уставобранителей» против России. Основным тезисом, сформу­лированным еще тогда, стала мысль о том, что «Россия выполняла средствами Сербии свой рассчитанный на столетия план ослабле­ния Турции». А также, что покровительство России для Сербии «является наполовину владычеством».

«Западники», выступающие с таких позиций, любили указывать на внутренние проблемы России и кивали в сторону «просвещенных европейских народов». Подобные выпады, естественно, не остава­лись без ответа. В сербской печати звучали многочисленные слова с опровержением нападок на политику России. «Неужели Сербии было бы лучше, чтобы она и теперь оставалась под турецкой вла­стью, как Босния и Болгария?» Как справедливо указывали «славя­нофилы» из западных просвещенных держав, никто не торопился оказывать помощь Сербии. Серьезные игроки на сербском полити­ческом поле всегда стремились использовать подлинную любовь и признательность к России в простом народе в своих целях, даже если сами они подобных чувств не испытывали. Приводя в при­мер деятельность Вучича, создавшего «русскую партию», Погодин оценивает этот шаг именно в таком плане. «Вучич, опираясь на

народные симпатии к России, надеялся, что в случае какого-нибудь критического момента, он будет в состоянии, пользуясь именем рус­ского царя и русского народа, привлечь в свою партию большую часть сербов»^[175].

Совершенно исключительное значение для всех сербов, а осо­бенно австрийских, имело вмешательство России в 1849 г. в пода­вление венгерского мятежа. Николай I объективно выступил союз­ником бана Елачича и народностей, которым венгерский шовинизм грозил истреблением.

Погодин пишет: «Опять Николай I выступал... освободителем и защитником. Это было нечто фатальное: самый ярый представитель самодержавия, боровшийся со всеми проявлениями обществен­ной мысли у себя дома, поддерживавший в России самые суровые формы крепостного права, оказывался в своей внешней политике, направленной, по модному выражению, на чисто империалистиче­ские цели, борцом за свободу и право православного и братского по крови населения Турецкой империи и даже Венгрии»^[176]. Обществен­ным мнением Европы Венгерская кампания была представлена как возмутительное насилие. Погодин приводит также примеры той «духовной смуты, которую нередко порождало в русско-славянских отношениях влияние западных врагов России».

Крымская кампания обострила все противоречия в сербском общественном мнении. Политика Ильи Горашанина, как известно, не соответствовала «интересам России». Горячая симпатия со сто­роны ведущего органа печати «Сербского Дневника» к воюющей России кончилась для него плачевно — его закрыли. По поводу обо­роны Севастополя газета «Световид» писала: «Итак, Севастополь остался жив. Это хороший русский лед, который должен остудить чересчур разогретые головы в Европе». Смерть Николая I вызвала сочувственные некрологи в память «этого первого последователь­ного защитника славян».

А.Л. Погодин продолжает свои исследования в следующей ста­тье, «Император Александр II и его время в оценке сербского обще­ственного мнения. Шестидесятые годы». В эпоху Александра II, как

констатирует историк, «уже не было места прежнему патриархаль­ному, наивному отношению, которое господствовало в царствова­ние Николая I. В это время русско-сербские отношения «вышли из фазы элементарной опеки и стали предметом серьезного принципи­ального обсуждения. Нужно было выяснить, на чем они основаны, кому они нужны и для чего»^[177]. Начинать надо было с того, что «воображаемой России должна была придти на смену действитель­ная Россия... и она открывалась иногда, как Америка для Колумба».

Сильнейшим испытанием для сербского отношения к России стало восстание 1863 г. в Польше — славянское самосознание сер­бов терялось в выборе симпатий между двумя крупнейшими сла­вянскими народами. Разнообразию политических настроений и комбинаций в сербском обществе в 60-х годах соответствует появ­ление значительного числа новых органов печати.

Погодин констатирует, что в материалах, издаваемых о России в Сербском княжестве и в сербских изданиях Австро-Венгрии, можно наблюдать большую разницу как в подходах, так и в характере мате­риалов. В княжестве Россию знали лучше непосредственно через русских в Сербии, через студентов, учившихся в России. Австрий­ские сербы чаще рассуждают умозрительно и черпают информацию из немецких или мадьярских источников.

Погодин задается вопросом: в какой мере эти издания, имеющие несколько сотен подписчиков, можно считать отражением обще­ственного, народного мнения? Как пишет историк, «простых серб­ских людей связывали с Россией не трактаты, а исконные племенные и религиозные связи», и поэтому народное отношение к ней мало зависело от политической ситуации. При этом ученый удивляется, до какой степени мало знали в Сербии о России, как мало публико­валось материалов, рассказывающих о жизни нашей страны. Даже освобождение крестьян не нашло сразу отражения в периодике.

«Как ни странно, только польское восстание и решительный тон русской дипломатии в ответ на западноевропейское вмешательство в борьбу с восставшими были учтены сербами, как доказательство

восстановления мощи России, которая так нужна была угнетенному в Австрии славянству. Припомнили тогда, что новая Россия уже не прежняя феодальная страна...»^[178]

Волна интереса поднялась в связи с приглашением Москвы на этнографическую выставку 1867 г. и в связи с тяготением сербской молодежи к русским высшим школам. Погодин присоединяется к тем, кто считает, что Этнографическая выставка в Москве начала новую главу в русско-славянских отношениях. Задумываясь все чаще над проблемой будущего славянства, многие в Сербии при­ходили к выводу, что «Россия есть самый естественный союзник для славян, но только при национальном русском правительстве может случиться, что славяне перестанут играть для России роль статистов во всех государственных комедиях»^[179]. Мысль, сформули­рованная в газете «Србобран» сербским публицистом Чакрой (1861, № 29), представляется нам чрезвычайно важной, если не ключе­вой, для всей программы взаимоотношений России со славянским миром. Вполне своевременно звучит и условие эффективной поли­тики — национальное правительство, которое сможет осмыслить свои интересы и перестать рассматривать дружественные народы только как объекты своих интересов, но и научится соотносить их и гармонизировать.

Погодин приводит примеры и критических выпадов против поли­тики России, призывов ориентироваться на «либеральные народы». Интересную конструкцию противодействия «панрусизму» предло­жил Новакович. Он видит возможность противопоставления пан­славизма как политически-национального объединения славян вли­янию и Германии, и России. Однако он делает весьма характерную оговорку: «Когда мы говорим о панрусизме, не следует думать, что мы ненавидим Россию, Боже сохрани! Нам дорого, что мы имеем на всякий случай защиту...» Итак, любые политические конструкции легко возводить, имея «на всякий случай защиту России».

Характерно и рассуждение по поводу этой полемики самого ученого: «Такими утопиями (имеется в виду рассуждение о “пан­русизме”) питался, как видим, сербский либерализм, тогда как

сербский консерватизм смотрел на вещи гораздо более реально и с лучшим пониманием того, что для сербского народа была важна и нужна прежде всего Россия сильная, монархическая, не подточен­ная партийной борьбой и революционной деятельностью. Другие настроения были недолговечны»^[180].

Реформы 60-х годов, хотя и с опозданием, трактовались в Сер­бии как фактор усиления России и ее значения в Европе. Самое большое количество материалов наблюдалось в период проведения Этнографической выставки. Погодин подробно рассказывает о впе­чатлениях Полита-Десанчича, Костича, Миличевича.

История России XVIII—XX веков привлекала значительное вни­мание исследователей и широкой общественности. При этом можно выделить несколько направлений, наиболее популярных — в пер­вую очередь это темы, связанные с развитием культуры и литера­туры. Практически обо всех русских писателях Золотого века исто­рики белградского круга высказывались в своих работах. Отдельно стоит пушкинская тема, так как в Белграде увидел свет «Пушкин­ский сборник», ежегодно проводились торжества, то и сочинений на эту тему было создано большое количество, и эта проблематика заслуживает самостоятельного исследования.

Литературные портреты пользовались вниманием читателей, приведем лишь некоторые примеры. «Достоевский как писатель», «К истории творчества Достоевского — роман “Идиот”», «Психо­логическая загадка Лермонтова», «Чехов в сербских переводах» — такие лекции в начале 30-х г. читал А.Л. Погодин.

А.В. Соловьев также не был чужд литературной тематике: «Грибоедов как романтик», «Образ России в поэзии Блока», как и Е.В. Спекторский: «Личность и творчество А.А. Блока», «Место И.С. Тургенева в истории литературы». Известны зарисовки П.Б. Струве на различные культурологические темы, из них многие прозвучали в Белграде: «Национальное и мировое значение Досто­евского», «О.И. Сенковский и А.С. Хомяков. Опыт сравнительной характеристики» и др.

Е.В. Аничков неоднократно выступал в печати с обширными работами по проблемам общественной мысли России второй

половины XIX века. Имеет смысл остановиться на этих работах подробнее. Е.В. Аничков вошел в историю науки своими иссле­дованиями по славянскому фольклору и «славянским религиоз­ным древностям»^[181], однако в 20—30-е гг. он обратился к истории общественной мысли России и художественной литературе второй половины XIX века. Его подход отличался нетрадиционностью самой постановки вопросов. Уже в статье «Две струи русской поли­тической мысли»^[182] он обрушивает на читателя каскад блестящих интеллектуальных парадоксов. Аничков считает, что Герцен и Чер­нышевский могут рассматриваться как «две ипостаси всей будущей русской интеллигенции». «Никто никогда не только не превзойдет Герцена в публицистике, но и близко не подойдет к нему... Никто никогда не создаст такого стройного интеллигентского миропони­мания, как Чернышевский». Вся русская мысль и общественная практика XIX века, располагается между этими двумя полюсами. Аничков высоко ценит Герцена как «апогей гласности» («Голоса из России»). Отдельно и подробно останавливается автор на взаимо­отношениях Герцена, Чернышевского и Добролюбова. Творчество последнего Аничков знал досконально, так как готовил к печати Полное собрание сочинений Добролюбова и работал в архиве Лите­ратурного фонда вплоть до 1914 года. Он изучил эпистолярное наследие Добролюбова, дневники, земетки. Кстати, Аничков счи­тал, что в «Прологе» Чернышевский использовал подлинный днев­ник Добролюбова как дневник Левицкого. Ученый пишет, не без горечи: «С появлением Добролюбова Герцен впервые почувствовал себя отцом, от которого отшатнулись дети». Лишних людей сменили «желчевики», конфликт окончательно принял социально-классовый характер, превратившись в спор «дворянина с разночинцем».

В лице Чернышевского, как считает Аничков, Герцен нашел про­тивника-соратника, верившего «не в восстания, а в силу научной теории».

Далее, анализируя взгляды одного и другого на «парламентаризм и народоправство», Аничков приходит к выводу, что «социализм,

вплоть до большевизма — т.е. отказа от конституционности, вырос из Герцена... Партия как выразитель воли народа, подменяет собой “народоправство”». Слабость революционно-освободительного движения в России Аничков объяснял именно отказом от системы Чернышевского, от идеи построения эволюции сознания народа на нормах парламентаризма, с тем чтобы из этого выросла форма государственного управления. К несчастью для России, «идея наро­доправства не стала ни классовой, ни сословной, а именно тесное взаимодействие с сословными и классовыми интересами сделало западное народоправство жизненным и укрепило его, несмотря на кризисы, через которое оно проходило и проходит»^[183].

Е.В. Аничков, хорошо зная не только теорию, но и реальную социал-демократическую деятельность, дал образец научного анализа к одной из сложнейших тем, которая по понятным при­чинам не была поставлена советской наукой, много занимавшейся «шестидесятниками». Эта тема — «Религиозные воззрения наших шестидесятников»^[184]. Аничков задается вопросом: все ли левые — атеисты? Он прослеживает изменение отношения к христианству в западной мысли от Гегеля, Бруно Бауэра через Пьера Леру к Ламеннэ. Именно этим путем шел сначала отказ от идеалов христи­анства и замена его «прогрессом», а затем возвращение к отдель­ным христианским идеалам (Ламеннэ). Аничков, обращаясь к пер­вым векам христианства, ищет в его истории предтечу современ­ного протестантизма («Вечное Евангелие» Иоахима Флорского). На русскую мысль сильнейшее воздействие оказали идеи Лессинга, причем не столько сами по себе, сколько в трактовке Чернышев­ского. В результате Аничков приходит к выводу: «Интерпретация христианства левыми свелась к трактовке “духовного” христиан­ства, совместимого с теорией прогресса... Лессинг провозгласил: “Нет, придет, непременно придет время нового Вечного Евангелия, которое нам обещано в самых основных книгах Нового Завета”»^[185].

Аничков и в эмиграции оставался верен идеалам молодости, стремился гармонизировать идеи социальной справедливости в политической практике и христианскую мораль.

Вопросами политической жизни, государственной теории много и успешно занимался Е.В. Спекторский. В известном смысле основные положения его трудов разделяло большинство историков белградского круга. Об этом свидетельствует частое цитирование трудов Спектор­ского, ссылки на его авторитет как в работах, так и в переписке. Боль­шой резонанс получила его книга «Христианство и культура» (Прага, 1925). На выводы Спекторского опирался в своей фундаментальной работе Питирим Сорокин, часто цитировал эту книгу Иван Ильин.

Е.В. Спекторский дал столь хлесткое и точное определение современных партий, что часто им пользуются, совершенно забы­вая, кому оно принадлежит.

«Современная политическая партия это не более, как част­ное предприятие для захвата власти и всех сопряженных с этим выгод»^[186]. Знаток и ценитель конституционных прав и свобод, Спек­торский весьма низко ценил современные западные демократии, считая, что они в своей практике отступили от подлинных идеалов либерализма. Развернутое понимание этой основополагающей цен­ности современного общества мы находим в статье Спекторского «Либерализм». Он пишет: «Ошибка либерализма состоит в том, что сложный вопрос об отношении между личностью, обществом и государством слишком упрощается и односторонне решается только в пользу личности. Это неправильно и принципиально и фактиче­ски... Человек, живущий в обществе и государстве, не может быть только частным человеком. Он должен быть и социальным челове­ком, сообщественником и государственником». Именно такими иде­алами, стоит заметить, руководствовалась русская интеллигенция и в условиях эмиграции, больше всего озабоченная судьбой родной страны и родного народа, никогда не добивавшаяся привилегий и прав для себя лично.

Как известно, в эмиграции оказались те, кто не принял Октябрь. Большинство ученых белградского круга не принимали не только Октябрь, но и Февраль^[187].

Именно незаконность всех экспериментов, включая отрече­ние императора и создание Временного правительства, породили Октябрь.

Анализируя современное западное общество и диктаторский режим в СССР, Спекторский предостерегает от идеализации и одного и другого. «Духовная, социальная и материальная несосто­ятельность сделанного большевиками эксперимента над Россией является серьезным предостережением против увлечения идеей абсолютно несвободного общества». Не принимая советский строй, Спекторский не может не видеть искажений, произошед­ших на Западе.

«...Во всех государствах, не исключая и демократии, дей­ствует. .. “железный закон олигархии”, в силу которого всегда обра­зуется правящий политический класс, господствующий над мнимо свободными индивидами. Формальная демократия, это не более как попустительство по отношению к такому господству или к ниспро­вержению одной группы... другою группой, не стесняющейся в средствах».

Спекторский предупреждает, что господство либеральной иде­ологии, «не стесняемой ни нравственными, ни государственными императивами», порождает антагонизм в обществе и работает на «популярность марксизма». Жизнь, как известно, подтвердила глу­бокую правоту русского ученого. Будущее принадлежит идее «соци­ального государства». Однако Спекторский не спешит отказаться от принципа свободы. Как истинный христианин, он высоко ценит свободу воли, свободу личности. «...Исторический процесс — это смена акции и реакции... рано или поздно личность опять станет отстаивать свою независимость»^[188].

Русские историки белградского научного круга объединены не только общностью проживания в Югославии в 20-е — 40-е годы, но прежде всего общностью мировоззрения, общностью научных под­ходов и методологических принципов их исследовательской работы.

Рассмотренные труды в основном принадлежат к позитивист­скому направлению исторической науки, основы которого были

заложены хорошо известными в России трудами французов Тэна и Фюстеля де Куланжа. Непрерывность исторического развития, многофакторный подход к анализу исторического материала, при­менение сравнительно-исторического подхода — все это является отличительными чертами исторических работ белградского круга. Об этом говорят даже названия статей и книг Ф.В. Тарановского: «Историзм», «Славянство как предмет историко-юридического исследования». В исторической науке все больше внимания уде­ляется таким сюжетам и темам, как роль личности в жизни госу­дарств и народов, духовная история, и в этом русские белградцы во многом определяют уровень и ткань русской исторической науки этого периода: цикл статей А.В. Соловьева «Святая Русь», «Национальное сознание в русском прошлом» и др., исследования В.А. Мошина: «Русь и Хазария при Святославе», «Христианство в России до св. Владимира». Для этого периода развития истори­ографии характерно создание трудов на стыке различных гумани­тарных дисциплин: истории, права, географии, философии, соци­ологии, филологии. Это, несомненно, общемировая тенденция, требовавшая разностороннего образования и навыков, которой русские историки-эмигранты соответствовали в наибольшей мере. Е.В. Спекторский создал хрестоматийные работы, вошедшие в основание социологии как науки, Ф.В. Тарановский — выдаю­щийся правовед, государствовед, А.В. Соловьев и В.А. Мошин — знатоки палеографии и классических филологических лингви­стических методов исследования. Этот универсализм исследова­тельских методов позволил добиться и выдающихся результатов в исторической науке.

При этом, необходимо отметить, что белградцы в мировоз­зренческом смысле были продолжателями «карамзинской тради­ции» в своей приверженности к гражданской этической позиции, основанной на православном восприятии исторического процесса. Научность, принцип историзма, метод эмпирического обобщения и следование этическим принципам в научных изысканиях — все это общие черты для столь разных по своим интересам ученых.

Межвоенный период в европейской историографии отмечен активными поисками новой методологической основы, новых при­емов и методов исследования, новых тем. Высшими достижениями увенчалось развитие французской исторической науки в формиро­вании так называемой Школы Анналов Л.Февра и М.Блока, повер­

нувших науку к исследованию человека в конкретно-исторических условиях, отказавшихся от схем и формаций и призывавших зада­вать историческим источникам вопросы. Многое в подходах, медо- тологических принципах русских белградцев делает их частью общеевропейской исторической науки, в русло развития которой наша современная историография только возвращается, изживая родимые пятна истмата.