§ 5.2. «И впредь в Кремле колодников отнюдь держать не велеть»: эволюция отношения к заключенным в Москве в первой половине XVIII в.* Е. В. Акельев

Это исследование родилось, когда я решил поподробнее разо­браться в одном, на первый взгляд малозначительном, эпизоде из жизни одного государственного учреждения XVIII в. Речь идет о переводе Московского сыскного приказа в 1752 г.

местом наиболее крупного сосредоточения заключенных в Москве. Поэтому такое значительное пространственное перемещение Сыскного приказа не могло быть случайным и, несомненно, свидетельствует о важных, но подчас трудноуловимых, изменениях в отношении к заключенным, происходивших в России в XVIII в. Поэтому этот эпизод заслуживает самого пристального внимания историков.

Сыскной приказ на современном Васильевском спуске

Как уже упоминалось, Сыскной приказ был основан в 1730 г. При его основании Сенат распорядился отвести под Сыскной при­каз старинные помещения Разбойного приказа¹. Известно, что Разбойный приказ, как и большинство приказов, с середины XVI в. находился на территории Московского Кремля. Но в 1670-х гг., когда здания приказов перестраивались, Разбойный приказ пере­местился за кремлевские стены² и впоследствии оказался на Мос­кворецкой улице, между Покровским собором и Москворецкими воротами Китайгородской стены, то есть на современном Василь­евском спуске³.

¹ В сенатском указе от 13 июля 1730 г. повелевалось «на Сыскной приказ отвесть полаты, где преж сего был Разбойной приказ, а ныне полиция, а той полиции быть в Гу­бернской канцелярии»: РГАДА. Ф. 248. Д. 2004. Л. 39.

² Забелин И.Е. История города Москвы. Ч. 1. М., 1905. С. 242.

³ Возможно, Разбойный приказ занял каменные палаты, которые изображены на пла­нах второй половины XVII в. на Москворецкой улице, несколько выше церкви Спаса Смоленского (Сытин П.В. История планировки и застройки Москвы. Материалы и иссле­дования. Том первый. 1747-1762. М., 1950. С. 133-135; РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484). Эти каменные помещения занимала сперва таможня и Приказ приема стрелецкого хлеба, потом Приказ новой четверти и Приказ Большого прихода, а затем Тиунская палата (См. в рас­ходных книгах Патриаршего казенного приказа: РГАДА. Ф. 235. Оп. 2. Д. 99. Лл. 325-329; РГАДА. Ф. 235. Оп. 2. Д. 102. Лл. 353 об.-355 об.). Тиунская палата в сентябре 1680 г. по указу патриарха переместилась на Покровку (РГАДА. Ф. 235. Оп. 2. Д. 102. Лл. 367 об. - 368). Предположительно, это перемещение как раз и было связано с тем, что в эти годы именно на этом месте обосновался Разбойный приказ.

⁴ Тюремный двор у Варварских ворот, который обозначен уже на Годуновском черте­же конца XVI в., в масштабе изображен на плане второй половины XVII в. (РГАДА. Ф. 27. Оп. 1. Д. 484. Ч. 4. Л. 49). Согласно этому плану, Тюремный двор располагался в северо­восточной части Зарядья. Он тянулся 23 сажени с севера на юг (вниз от Варварки, по Кривому переулку, ниже Смоленского подворья) и 29 сажень с запада на восток (от Кри­вого переулка до Китайгородского стены). В XVIII в. на месте старого Тюремного двора расположилось подворье Вознесенского монастыря, которое в 30-40-х гг. XVIII в. зани-

приказ был упразднен, его помещения на современном Васильевс­ком спуске поочередно использовали Крепостная контора, Надвор­ный суд, Московская полицмейстерская канцелярия¹.

На сегодняшний день известно два плана XVIII в., на которых изображен Сыскной приказ на современном Васильевском спуске. Первый план, который датируется ноябрем 1750 г.^{[667][668][669]}, был составлен в связи с судебным делом, которое вела Берг-коллегия (ее помеще­ния также располагались на современном Васильевском спуске, несколько выше Сыскного приказа) против купца 1-й гильдии Алек­сея Зайцева, владельца большого соседнего двора.

На этом плане мы видим Кремлевскую стену, вдоль которой тянется кремлевский ров, засыпанный в начале XIX в. Через крем­левский ров от Спасской башни тянется Спасский мост, на котором находился книжный ряд, а справа от него расположилась первая в Москве кофейня. От Красной площади к Москве-реке идет Моск­ворецкая улица, по всей длине которой выстроился длинный ряд купеческих лавок. Покровский собор с южной стороны сплошь застроен дворами церковнослужителей и купцов, за которыми, ближе к кремлевскому рву, находилось каменное здание Берг-кол - легии. Наконец, в нижней части плана, в точности напротив Конс- тантино-Еленинской башни Московского Кремля, по одной линии с Покровским собором, изображено каменное здание присутствия Сыскного приказа с пристроенным к нему с западной стороны за­стенком для пыток.

В этот план, к сожалению, не вошел острог для содержания колодников, который располагался чуть ниже к Москве-реке. Зато весь комплекс помещений Сыскного приказа на Васильевском спус­ке изображен на другом плане, составленном в мае 1752 г. архитек­тором князем Д.В. Ухтомским.

Согласно этому плану, комплекс помещений Сыскного приказа состоял, во-первых, из вышеупомянутого каменного здания при­

сутствия с пристроенным к нему застенком со стороны Кремлевской стены. Южнее здания присутствия, ближе к Москве-реке, находил­ся Большой острог - территория, обнесенная деревянным тыном, на которой располагалось пять деревянных тюремных казарм для содержания колодников и покаянная.

Этот план позволяет хорошо представить, в каком стесненном положении находился Сыскной приказ. По этому плану несложно посчитать, что Сыскной приказ занимал территорию около 30 сажень в длину, вдоль по Москворецкой улице, и около 20 сажень в шири­ну, от Москворецкой улицы до кремлевского рва. И на этой площа­ди одновременно умещалось до 600 закованных в кандалы заклю­ченных, до 120 караульных солдат и офицеров и несколько десятков служащих Сыскного приказа!¹ Положение усугублялось тем, что Сыскной приказ был со всех сторон зажат обывательскими строе­ниями, которые местами залезали даже на его территорию. Со стороны Москворецкой улицы Сыскной приказ окружали каменные торговые лавки, где целыми днями толпилось множество народа, со стороны Покровского собора к зданию присутствия Сыскного приказа вплотную примыкал крупный двор московского купца 1-й гильдии Алексея Зайцева, а со стороны Москвы-реки Большой острог окружал дворы служителей церкви Всемилостивого Спаса, что у Москворецких ворот. Западная часть Большого острога, при­мыкавшая к кремлевскому рву, была отделена от здания присутствия двором московского купца 2-й гильдии Ивана Иванова сына Попо­ва, торговавшего поблизости, в одной из лавок рыбного ряда². Его двор вытянулся вдоль кремлевского рва на 9 сажень и углублялся на территорию Сыскного приказа на 6 сажень³. Сам этот купец проживал в Сыромятной слободе, а свой дворик у кремлевского рва он застроил каменными и деревянными строениями (их кровли

¹ О числе колодников, о штате Сыскного приказа, о числе караульных солдат см: Северный Н.Е. Описание документов Сыскного приказа. С. 38-65, 70-74.

² РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 5230. Л. 2.

³ Ср. вышеупомянутый план Сыскного приказа 1752 гг. (РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 2681. Л. 9) с переписными книгами московских дворов по 1-й команде 1742 года (Переписные книги города Москвы, составленные в 1737-1745 годах.

упирались в северную сторону острога!), которые приспособил под постоялый двор с харчевней, куда ежедневно приходило перекусить множество всякого люда¹. По исповедной ведомости 1744 г. в этом маленьком дворике возле острога Сыскного приказа и кремлевско­го рва жило 14 постояльцев: 50-летний купец 3-й гильдии Александр Петров со своей женой и сыном, трое оброчных крестьян со своими семьями, сторож Главной аптеки Иван Иванов со своей женой и двумя сыновьями и др.^[670][671]

Казалось бы, более неудобного места для содержания в Москве заключенных придумать было нельзя. Вот как описывает это место в 30-40-х гг. XVIII в. Г.В. Есипов:

«На Красной площади с раннего утра толпился народ между беспорядочно построенными лавками и шалашами; здесь произво­дилась главная народная торговля В уменьшенном виде это продолжается и теперь на толкучке у Пролома. Вглядитесь в эту сплошную толпу и перенесите ее в своем воображении к Лобному месту и к монументу Пожарского и Минина, тогда не существовав­шего, но вообразите толпу в десять раз более, и вот вам Красная площадь В харчевнях, в пирожных народ толпился с утра до ночи, а в кабаках в продолжение всей ночи сидели пьяные В Зарядье, в рядах и около гостиного двора существовала 61 харчев­ня и 16 “выносных очагов”. Особенно было много харчевен и ша­лашей около Василия Блаженного, вниз к Москве-реке, против щепетильного и игольного рядов. Тут от них была “теснота для проезда” В Китай-городе было 100 питейных погребов, из которых 33 помещались по дороге от Ильинского крестца к Варвар­скому »^[672].

А теперь представим Сыскной приказ с его переполненными казармами и мысленно поместим его посреди этой картины, нари-

сованной Г.В. Есиповым. Сотни колодников месяцами томились в остроге в ожидании своей участи. Из застенка время от времени раздавались крики подследственных, которым производили «указные розыски» - поднимали на дыбу, били кнутом, жгли огнем.

В мае 1733 г. судьи Сыскного приказа подали в Сенат доношение, в котором жаловались, что в Сыскном приказе, «как в убийственных, так в разбойных и татийных делах содержитца колодников многое число и всегда прибавляется, от чего во утеснении в тюрьме быва­ет немалая нужда, а паче от духоты». Пока нам не удалось выяснить, чего конкретно добивались судьи Сыскного приказа, но теорети­чески они могли предлагать либо перевести Сыскной приказ в другое более свободное место, либо выделить в ведомство Сыск­ного приказа какие-то дополнительные помещения. И каков же был ответ Сената? Сенаторы в ответ на это доношение приказали судь­ям Сыскного приказа «для лучшего в делах исправления» и «чтоб колодники долговременно не держались» приезжать на работу в 7 часов утра и находиться на работе до 9 часов вечера¹. Этот эпи­зод хорошо свидетельствует о том, что в 1733 г. присутствие мно­жества колодников в центре города еще не воспринималось как про­блема, которую нужно было решать кардинальным образом.

Теперь перенесемся в 1751 г. 3 июля присутствующие Сыскно­го приказа обратились в Сенат с доношением, в котором они жало­вались, что «Сыскной приказ находитца в самом тесном месте» и испытывает нужду в помещениях до такой степени, что «многие колодники содержатца в секретарской и подьяческой по- латах, от чего не точию в летнее, но и в зимнее время бывает вели­кая духота, к тому ж и в произведении дел происходит не без помешательства». Далее присутствующие Сыскного приказа про-

¹ПСЗ. Т. IX. № 6410. С. 136-137.

сили отдать в их распоряжение каменные помещения на Калужском житном дворе, в районе современной Калужской площади, которые ранее использовались Канцелярией ревизии душ мужского пола, и с 1751 г. пустовали¹.

Итак, в 1751 г. требования те же, что в 1733 г. Но на этот раз Сенат отнесся к доношению Сыскного приказа более серьезно. 16 июля 1751 г. архитектору князю Д.В. Ухтомскому было приказа­но осмотреть пустовавшие каменные помещения на Калужском житном дворе и оценить затраты на их ремонт². Одновременно с ремонтом строений на Калужском житном дворе Московская сенат­ская кантора намеревалась привести в порядок и строения Сыскно­го приказа на Васильевском спуске, для чего тот же архитектор князь Д.В. Ухтомский в мае 1752 г. и составил рассмотренный нами выше план Сыскного приказа, предложив несколько улучшить его вне­шний вид со стороны Москворецкой улицы.

Но неожиданно 13 августа 1752 г. из Петербурга пришел указ, по которому Сыскному приказу предписывалось «в самой скорости перебраться на Калужский житный двор». Деревянные острог и казармы на Васильевском спуске следовало немедленно сломать, а на Калужском житном дворе построить новый острог. Причем в сенатском указе особо отмечалось, что строить новый острог сле­довало в глубине Калужского житного двора так, чтобы «с проезжих улиц как острог, так и казармы, не столько видны были». И далее в указе специально отмечалось: «И впредь во обретающихся в Мос­кве коллегиях, и канцеляриях, и канторах, которыя находятца в Кремле, колодников отнюдь держать не велеть, а для содержания отсылать в тот острог И накрепко смотреть, чтоб в Кремле колодников отнюдь ни одного содержано не было»³.

Перевод Сыскного приказа на Калужский житный двор

Это мероприятие по переводу Сыскного приказа на Калужский житный двор и очищению Кремля от колодников было тесно свя­зано со строительными работами, которые происходили в Кремле в эти годы. В 1749-1753 гг. по указу Елизаветы Петровны в Кремле под руководством Растрелли была отстроена новая императорская

¹ РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 2508. Лл. 1-4.

² РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 2508. Л. 5.

³ РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 5449. Л. 1.

резиденция. В результате перестроек, которые претерпел кремлев­ский ансамбль в эти годы, Московская сенатская контора потеряла значительную часть своих помещений на территории Кремля. Тог­да летом 1752 г. было решено Московскую сенатскую кантору пе­ревести в помещения, занимаемые Вотчинной коллегией, Главным комиссариатом и Юстиц-коллегией. Комиссариатская кантора пе­реводилась в помещения Судного приказа, а Судный приказ, в свою очередь, должен был переместиться в апартаменты Сыскного при­каза на современном Васильевском спуске¹.

Но для нас в рамках этого исследования наиболее важным явля­ется то, что параллельно с решением проблемы размещения госу­дарственных учреждений в Москве после изменения кремлевского архитектурного ансамбля было решено и очистить центр Москвы от многочисленных колодников. А это значит, что к 1752 году при­сутствие большого числа заключенных в самом центре Москвы уже превратилось в острую проблему.

¹10 августа 1752 г. в собрании Московской сенатской конторы слушали следующее «ведение» Правительствующего Сената от 2 июня 1752 г.: «в сообщенном де в Правитель­ствующий Сенат из Сенатской канторы минувшаго июня 2 дня сего 752 года ведении объявлено, что для строющихся в Москве в Кремлевском дворце по имянному ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА указу назначенных по плану вновь для ВЫСОЧАЙШАГО ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА пребывания апартаментов от покоев Правительствующаго Сената, в которых ныне обретается Сенатская кантора, три полаты отломаны, и Сенатская кантора без крайней нужды ныне в достальных покоях уместитца может, а когда Правительствующий Сенат в Москву прибудут, то уместитца будет ни по которой мере невозможно И по определению Правительствующаго Сената велено учинить следующее: 1. Под канцелярию Правительствующего Сената взять верхние покои Вотчинной коллегии и Канторы Главного Камиссариата, а нижние под Камисариатскою канторою и под Юстиц-коллегиею взять же под сенатской архив с Печат­ною канторою и типографиею 2. Вотчинную коллегию перевесть в нижния апорта- менты Берг и Мануфактур коллегии, а Камисариатскую кантору весть в те покои, где ныне обретается Судной приказ, а Судной приказ в то место, где ныне Сыскной приказ. 3. Сыск­ной приказ и с колодниками перевесть на Калужской житной двор, и для того находящие­ся при Сыскном приказе острог и казармы деревянныя, где содержатся колодники, немед­ленно сломать и построить оныя на том Калужском житном дворе внутри к той стороне, которая к Земляному городу, дабы с проезжих улиц как острог, так и казармы не столько видны были. А как острог, так и казармы на оном дворе уместить, не ломая находящихся казенных с правиантом магазейнов, ежели оныя на том дворе есть. Только того накрепко смотреть, дабы те казармы и острог построены были в таком месте, чтоб содержащияся колодники к утечке нималого случая получить не могли. И впредь во обретающихся в Москве коллегиях, и канцеляриях, и канторах, которые находятся в Кремле, колодников отнюдь держать не велеть, и для содержания отсылать в тот острог, или содержать в других пристойных местах, кроме Кремля, и накрепко смотреть, чтоб в Кремле колодников отнюдь ни одного содержано не было»: РГАДА. Ф. 248. Кн. 7633. Л. 213-215 об.

Московская сенатская контора после получения из Петербурга этого указа быстро приступила к воплощению его в жизнь. Уже 21 августа 1752 г. присутствие Сыскного приказа с делами было пере­ведено на Калужский житный двор¹. Что же касается колодников, их было решено пока оставить в старом остроге на Васильевском спуске до тех пор, пока на Калужском житном дворе не будут от­строены новый острог и казармы².

Для разработки плана нового острога была собрана специальная комиссия. В нее входили архитектор Василий Обухов, а также при­сутствующие Сыскного приказа, Московской военной канторы и Московской губернской канцелярии. Все члены комиссии должны были собраться на Калужском житном дворе и вместе решить, каким образом лучше расположить острог и казармы, чтобы, с одной сто­роны, их не было видно с проезжих улиц, а с другой стороны со­хранить находившиеся на Калужском житном дворе казенные склады для хранения провианта. Члены этой комиссии подсчитали, что для содержания одних только колодников Сыскного приказа, Московской губернской канцелярии и Военной канторы нужно строить помещения не менее чем на 2 000 человек. А для этого нужно было построить острог длиной в 60 сажень, и шириной в 40 сажень, для чего несколько складских помещений требовалось разобрать. Внутри острога предлагалось построить комплекс казарм либо под одной крышей, «наподобие морских казарм», либо сделать 12 связей по 4 казармы в каждой, всего 48 казарм³. В итоге за осно­ву был принят второй вариант.

23 сентября 1752 г. из Сыскного приказа было объявлено «во все­народное известие» о вызове подрядчиков для строительства на Калужском житном дворе «деревянного острога с казармами и ка­раульни по имеющемуся плану». 16 октября 1752 г. был заключен контракт на строительство с оброчными крестьянами Семеном Филатовым и Василием Нечаевым, которые обязывались выполнить назначенные в плане постройки к декабрю 1752 г. В контракте под­робно изложен план острога и казарм. Острог должен был быть в длину 40, а в ширину - 30 сажень. Внутри острога с двух сторон выстраивались 29 казарм и одна покаянная. Кроме этого, в остроге

¹ РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 5449. Л. 19 об.

² РГАДА. Ф. 248. Кн. 7633. Л. 218.

³ РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 5449. Л. 1-2; РГАДА. Ф. 248. Кн. 7633. Л. 364-365 об.

следовало сделать семь внутренних перегородок и один колодец. Вокруг и внутри острога была запланирована постройка 10 кара­ульных будок, а вне острога следовало сделать 2 отапливаемых помещения для караульных и 1 отапливаемое помещение для за­ключенных из дворян¹.

Как выглядел этот острог на Калужском житном дворе, мы можем представить благодаря плану, составленному известным английским исследователем тюрем Джоном Говардом, который в 1781 г. посетил этот острог и оставил его описание.

План Говарда и его описание почти полностью совпадает с дан­ными вышеупомянутого контракта о строительстве помещений острога. На этом плане мы находим и упомянутые в контракте семь перегородок, разделявшие пространство острога на длинный проход и несколько двориков, в каждом из которых находилось по несколь­ку казарм, и колодец внутри острога, и 10 караульных будок, и отапливаемые помещения для охраны и для содержания дворян, расположенные вне острога.

В начале декабря 1752 г. строительные работы были закончены, а 10 декабря колодники Сыскного приказа были переведены в острог на Калужский житный двор. 12 декабря в Калужский острог были переведены колодники Военной канторы: для них на тюремном дворе было отведено 10 казарм. По 3 казармы выделялись для ко­лодников Московской губернской канцелярии и Юстиц-коллегии. Кроме этого, практически все московские учреждения (Московская сенатская кантора, Камер, Мануфактур и Вотчинные коллегии и их конторы, Московская полицмейстерская канцелярия и др.) присы­лали своих колодников в этот острог на Калужском житном дворе^[673][674].

Так в 1752 г. на окраине тогдашней Москвы, на Калужском жит­ном дворе, на месте современной Калужской площади, возник большой тюремный комплекс. Столь масштабного места для содер­жания колодников ранее в Москве еще не создавалось. Прямым преемником Калужского острога станет уже известная Бутырская тюрьма, спроектированная архитектором М.Ф. Казаковым, которая до наших дней является главным следственным изолятором Моск­вы. Но это тема для отдельного исследования, а здесь обратим

внимание на то, что вместе с переводом Сыскного приказа в 1752 г. на Калужский житный двор происходит неординарное событие, которое можно назвать как исключение колодников из публичной жизни города.

Изменение отношения к колодникам в 40-х гг. XVIII в.

Действительно, ранее основная масса заключенных Москвы находилась в пределах Кремля и Китай-города и была распылена по местам лишения свободы различных учреждений. Окна многих из них выходили на самые оживленные улицы, а сами колодники до определенного момента выпускались на связках для прошения милостыни. Иными словами, колодники составляли неотъемлемую часть повседневного пейзажа Москвы. Более того, их присутствие в публичной жизни города было в определенном смысле функцио­нальным. Об этом свидетельствует, например, неопубликованный Азбуковник школьный 70-х гг. XVII в. В этом сборнике, где собраны поучения для детей, в разделе о правильном употреблении зрения мы читаем: «Зрение очес твоих оно во, отпустительный учениче (т.е. выпускник. - Е.А.), выну да будут ко господу Богу нашему. Зри же и злостраждущих в скорбех и недузех, в узах же и темницах и всяком озлоблении, и елика ти мощно помогай им, сих бо ради помилован будеши»¹. Не случайно в этом поучении, где речь идет о помощи заключенным, употребляется глагол «зри». Заключенным нужно было не только помогать; на них нужно было смотреть.

Пример милостивого отношения к заключенным показывали сам царь и патриарх, которые регулярно посещали места лишения свободы, где раздавали заключенным милостыню. Так, И.Е. Забелин сообщает о том, что 19 февраля 1653 г. в праздник Крещения Гос - подня патриарх Никон «ходил по разным приказам» и раздал 209 ко - лодникам по 3 алтына по 2 деньги человеку Тогда же «госу­дарь-патриарх ходил на Тюремный двор» и раздавал милостыню тюремным сидельцам 634 человекам. Тот же И.Е. Забелин сообща­ет о том, что при погребении патриарха Иосафа I в Успенском со­боре в 1640 г. была подана милостыня колодникам - в Большой тюрьме 477 человекам, и «по приказам» 385 человекам^[675][676].

Иначе говоря, заключенные не просто составляли зримую часть повседневной жизни города, но также и играли определенную функцию: при лицезрении томившихся в заключении колодников человек получал пользу для души, а регулярная помощь заключен­ным давала человеку надежду на помилование на Страшном Суде. Создается впечатление, что присутствие колодников в центре го­рода было в каком-то смысле необходимым для самих московских жителей, в том числе для царя и патриарха, которые регулярно посещали тюрьмы. И вот теперь, спустя несколько десятилетий, правительство решает полностью очистить центр города от колод­ников и собрать их в одном большом остроге на окраине Москвы, причем построенном таким образом, чтобы их не было видно с проезжих улиц.

И здесь возникают два важных вопроса. Во-первых, в какой момент присутствие многочисленных колодников в центре Москве на всеобщем обозрении становится дискомфортным? И, во-вторых, с чем связано это изменение отношения к заключенным? Эти воп­росы очень важны и заслуживают самого пристального изучения. Далее будут приведены несколько эпизодов, в которых, как кажется, обнаруживаются симптомы этих изменений.

24 ноября 1743 г. Московская полицмейстерская канцелярия прислала в Сыскной приказ промеморию:

«Ныне усмотрено, что имеется в Китае-городе при Сыскном приказе колодников множественное число, которые просят милос­тыню с необыкновенным криком, почему разумеется, что оных быть в том Китае-городе никак не должно, ибо ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО по Высочайшему своему соизволению во время пришествия в Москве неретко изволит бывать во оном Китае-горо­де, при чем уже министры, тако ж и иностранные послы и послан­ники, и генералитет, и протчие знатные персоны бывают, которым не токмо от оного бываемаго крику быть в Китае-городе не должно, но более для одного испражнения, ибо имеющейся близ городовой стены и полисадника ров почти весь наполнен, из которого то на­полненное скаредство течет непрестанно в Москву-реку »¹.

В этой промемории от 24 ноября 1743 г., кажется, впервые по­является представление о том, что расположенный у Кремлевских

¹ РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1022. Л. 1-2.

стен Сыскной приказ портит внешний вид города: отмечается, во- первых, шум, происходивший от заключенных Сыскного приказа, которые просили милостыню с «необыкновенным криком». Во- вторых, из острога в кремлевский ров текут человеческие испраж­нения, а из кремлевского рва все это «скаредство» течет в Москву - реку. Интересно, что в документе объяснено, почему Московская полицмейстерская канцелярия обратила внимание на неблагообраз­ный вид Сыскного приказа. Елизавета Петровна со своим двором нередко посещала первопрестольную, а с ней в Москву приезжало множество иностранных послов, генералов, министров и прочих «знатных персон».

Следующий эпизод касается одной колодничьей казармы Сыс­кного приказа, которую почему-то прозвали «сомовой». Окна этой казармы выходили на Москворецкую улицу - одну из самых ожив­ленных улиц Москвы того времени. Томившиеся в этой казарме заключенные целые дни проводили около окон, производя при этом очень сильные крики прошением милостыни. В ноябре 1747 г. сер­жант Сыскного приказа Петр Дороновский донес, что содержавши­еся в «сомовой» казарме колодники, «проходящим мимо той бедности улицею разного чина людям кричат непорядочно, якобы прося милостыни И кто не подаст, то употребляют всякие угрозительные слова, от чего происходит не без попрекания». 4 ноября 1747 г. судьи Сыскного приказа распорядились очистить эту казарму от колодников, и переделать это помещение в караульную¹ (на вышерассмотренном плане архитектора Д.В. Ухтомского 1752 г. это помещение уже обозначено как караульная).

Обратим внимание на то, что в доношении Петра Дороновского указывается на «попрекания» со стороны московских обывателей. Думается, вряд ли охранявшие колодников Сыскного приказа офи­церы обратили бы внимание на «попрекания» со стороны каких- нибудь приезжих крестьян или московских купцов. Тем более, не стали бы в этом случае руководители Сыскного приказа освобождать от колодников одну из казарм, в то время как Сыскной приказ ис­пытывал нужду в помещениях до такой степени, что должен был держать колодников даже в секретарских помещениях. Скорее все­го, недовольство высказывали влиятельные дворяне, которые уже

¹ РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 1623. Л. 47-48; РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 2681. Л. 8-9.

не могли спокойно переносить ужасающий вид колодничьей казар­мы, из решеток которых высовывались страшные лица заключенных, просящих милостыню с «необыкновенным криком» и употребля­ющих при этом всяческие угрозы.

«Колодников для прошения милостыни на связках отпускать»

В это же время, то есть в 40-е годы XVIII в., происходит изме­нение отношения к колодникам, ходящим по улицам Москвы на связках для прошения милостыни. Практика выводить колодников из тюрем на городские улицы для сбора милостыни очень древняя, и она была связана с тем, что целые категории заключенных не имели иного пропитания, кроме мирского подаяния. Лишь те ко­лодники, которые держались по частным делам, содержались са­мими просителями. Остальные колодники должны были кормить себя сами.

Первая попытка запретить вывод колодников для прошения милостыни была сделана Петром I. 20 сентября 1722 года он указал колодников, содержащихся в Москве по «государевым делам» (т.е. не инициированных частными челобитьями), отсылать на казенные работы и платить им за работу по 4 деньги на день. Но, спустя месяц, Петр вынужден был отказаться от запрета. 17 октября 1722 года был издан новый указ:

« ежели тех колодников на казенные работы требовать не будут, и из тех колодников, которые держатся в государевых делах, а не в челобитчиковых, отпускать для прошения милостыни из каждого места по одной, а где таких колодников много, то по 2 и по 3 связки и больше, смотря по пропорции колодников. А которую милостыню они соберут, то оную делить на тех колодников, которые в государевых делах держатся, кроме челобитчиковых дел. И чтоб те колодники с работ, также и когда отпущены будут для прошения милостыни, уйти не могли, сделать длинные цепи с примера того, как на каторжных учинены »¹.

Таким образом, фактически произошла легализация этой прак­тики: Петр не просто разрешил выводить колодников для прошения милостыни, но и указал, каким образом нужно было это делать.

После этого о проблеме бродящих по улицам на цепях колодни-

¹ ПСЗ. Т. VI. № 4094. С. 774; № 4111. С. 783.

ков на какое-то время вообще забывают, если судить по законода­тельству, тогда как сама эта практика, по-видимому, еще сильнее укореняется в структуру повседневной жизни города. Отдельные следственные дела Сыскного приказа позволяют в деталях реконс­труировать, каким образом происходил ежедневный вывод колод­ников на улицы Москвы для сбора подаяния.

Например, утром 13 апреля 1740 г. из острога Сыскного прика­за были отпущены для прошения милостыни два колодника Григо­рий Юдин и Алексей Егоров. Они были закованы в ножные канда­лы, кроме этого на них была одета двушейная цепь. Их охраняли два караульных - драгун Петр Поляков и десятский Алексей Семе­нов. Из дела видно, что всякий раз, когда колодники отпускались для прошения милостыни, караульным выдавался билет, в котором указывалось место, где им нужно было стоять с колодниками для сбора подаяния. Очевидно, это делалось для того, чтобы равномер­но распределять просящих милостыню колодников по многолюдным местам центра Москвы и не допускать их скопления в одном месте. На этот раз караульным было приказано стоять с колодниками на Никольском мосту у Никольских ворот Китайгородской стены (в районе современной Лубянки). После выхода из острога Сыск­ного приказа на Васильевском спуске караульные повели колодни­ков на место назначения через Красную площадь. Тогда колодники уговорили караульных по дороге зайти в кабак, где заключенные купили вина, которое они все вчетвером и распили. Потом они, наконец, добрели до Никольского моста, где некоторое время про­сили милостыню. Затем колодники упросили караульных сводить их для свидания к родственникам. И, конечно, свидание с родствен­никами не обошлось без выпивки, и когда колодники с караульны­ми вернулись на Никольский мост для прошения милостыни, все четверо были пьяны. Поэтому долго они простоять не смогли, а все вчетвером забрались на Китайгородскую стену, где и уснули. Когда же караульные проснулись, один из колодников каким-то образом умудрился снять с себя цепь и убежать^[677].

Таких колодников, ежедневно выводившихся на связках для прошения милостыни в наиболее оживленных местах Москвы, было очень много. Колодники на связках не только стояли в людных

местах и нараспев просили милостыню, они также бродили по ря­дам, по Красной площади, заходили в кабаки - и это не восприни­малось московскими обывателями как нечто из ряда вон выходящее. Так, целовальник кабака под названием Покровская Астерия в Но­вонемецкой слободе Яков Яковлев 5 мая 1740 г. в Сыскном приказе рассказал, что «в вышеписанную Покровскую Астерию , как преж сего, так и ныне из разных приказов и со штабных дворов колодники для прошения милостыни приходят, и ис тех колодников другие, покупая на деньги вино и пива, пьют»¹.

На законодательном уровне к проблеме колодников, собирающих милостыню на улицах Москвы, обращаются лишь в конце 30-х гг. XVIII в. 23 декабря 1736 г. был опубликован указ Московской се­натской конторы:

«Понеже Правительствующаго Сената в конторе известно учи­нилось, что содержащиеся в Москве колодники из разных приказов отпускаются на связке для прошения милостыни без одежды в одних ветхих рубахах, а другие пытаны, прикрывая одни спины кровавы­ми рубашками, а у иных от ветхости рубах и раны битые знать. Того ради по указу Ея Императорскаго Величества Правительству­ющаго Сената контора приказали: в коллегии, канцелярии, приказы и конторы послать указы, велеть колодников для прошения милостыни на связках отпускать с добрыми караульщиками, связки по 2 и по 3, в одежде, а в одних рубахах, а особливо пытанных, с кровавыми рубашками отнюдь не пускать»^[678][679].

Как этот указ повлиял на практику выведения колодников из тю­рем на улицы Москвы для сбора подаяния сказать трудно. Но можно с уверенностью утверждать, что колодников продолжали выводить в разодранных рубахах с окровавленными после пыток спинами. Имен­но это и стало главной причиной издания указа от 29 января 1749 г., призванного полностью упразднить эту практику в Москве:

«ныне Правительствующим Сенатом усмотрено, что многие колодники пытанные в разодранных платьях, что едва тела лоскуть­ями прикрыты, стоя скованные на Красной площади и по другим знатным улицам, необычно с криком поючи, милостыни просят, тако ж ходят по рядам и по всей Москве по улицам. Того ради по указу

Ея Императорскаго Величества приказали: во все обретающиеся в Москве коллегии, канцелярии, приказы и конторы послать с крепким подтверждением указы, велеть имеющихся в тех местах колодни­ков , которые за караулом сидя, прокормить себя не могут, таких мужеска пола для казенных работ отсылать в Московскую губерн­скую и Полицмейстерскую канцелярии, или откуда сколько требо- вано будет, а баб и девок для работ же на мануфактуные прядильные дворы, где давать заработных денег, как мужеска, так и женска пола, по 2 копейки на день человеку, а которые колодники держатся в исковых исках, тех кормить истцам, и на связки не отпускать»¹.

Но вопреки этому запрещению, колодников продолжали по тра­диции регулярно выводить на связках для сбора мирского подаяния. 3 июня 1752 г. последовал подтвердительный указ (кстати, не во­шедший в Полное собрание законов Российской империи):

«Правительствующего Сената конторе не безызвестно, что в Москве и в судебных местах отпускаемы бывают из содержащихся колодников по улицам на связке после пыток и ходят без рубах обнажены, причем точию спины кровавыми рубахами прикрыты, что признавается не безызвестно. Того ради по указу Ея Импера­торского Величества Правительствующего Сената приказали: в Военную контору, в Сыскной приказ, в Московскую губернскую канцелярию послать указ, чтобы впредь таковые пытанные и нака­занные кнутом колодники обнаженные на связке отнюдь отпускае­мы не были, а велеть довольствовать их по силе указов кормовыми деньгами тех, кои содержатся по интересным делам, выдачу из казны, а по челобитчиковым делам - от тех челобитчиков»^[680][681].

Но, несмотря на это, колодники продолжали бродить по улицам Москвы, демонстрируя свои полученные на пытках раны, и просить милостыню подчас «непристойным» образом. 27 мая 1756 г. было подано челобитье от проживавшего в Москве оброчного крестья­нина дворцового села Тайнинского Николая Анисимова, в котором он жаловался:

«жительство он имеет в полицейской седьмой команде своим двором. И прошедшего мая 19 дня ко оному ево двору, пришед три человека, ис которых один салдат, и при том салдате колодник, у

которого на ногах железы , которые по приходе к жительству ево объявили , что де оговаривают ево воры , и при том говорили, что ежели даст, то впредь до него дела не будет, а ежели не даст, то двор ево, Анисимова, весь огнем подымется».

В это время в гостях у крестьянина Николая Анисимова сидел копиист Московской полицмейстерской канцелярии Алексей Ива­нов, который помог приятелю составить челобитье и подать его куда следует¹. Это челобитье дошло до Сената и послужило основой для нового указа от 18 октября 1756 г.:

« небезызвестно, что колодники ходят по кабакам, и по улицам, и по торговым местам с ящиками на связках и просят милостыни, и при том пьянствуют и чинят ссоры И ныне часто усматривается, что многие колодники ходят пьяные с ящика­ми в разодранных и кровавых рубашках, объявляя, якобы из Сыск­ного приказа пытанные и определенные в ссылку, и просят милос­тыню с великим невежеством и необычным криком»².

Только после 1761 г. в Полном собрании законов Российской Империи исчезают указы, подтверждающие этот запрет³. Это гово­рит о том, что властям потребовалось не менее 12 лет на то, чтобы полностью изжить эту древнюю практику из жизни Москвы.

Хочется подчеркнуть, что если Петр I пытался запретить бро­дяжничество колодников исключительно из практических сообра­жений, то теперь власти вдруг озаботились эстетической стороной этой практики. Во всех указах 1736-1761 гг. о частичном и полном запрете этой практики эстетическая мотивация стоит на первом месте. Власти вдруг обеспокоились тем, что колодники на связках ходили по Красной площади, «по рядам» и по «знатным» улицам, заходя даже в храмы во время богослужения, и при этом просили милостыню «неучтивым образом», необычными криками и песня­ми. Почти во всех указах отмечается, что колодники ходили для прошения милостыни после пыток, прикрываясь разорванными кровавыми рубахами, выставляя напоказ полученные от пыток кровавые язвы. В некоторых указах отмечается, что выпускаемые на связках колодники сидят по кабакам, напиваются и затем ходят по улицам пьяные и дебоширят.

¹ РГАДА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 3572. Л. 1-1 об.

² ПСЗ. Т. XIV. № 10660. С. 683.

³ ПСЗ. Т. XV. № 11282. С. 739-740.

Итоги

До 40-х годов XVIII в. заключенные в Москве были неотъемле­мой частью обыденной жизни. Они содержались в тюрьме и местах лишения свободы при многих государственных учреждениях, на­ходящихся в Кремле и Китай-городе. Окна некоторых из них выхо­дили на оживленные московские улицы и площади. В частности, самый большой в Москве острог для содержания заключенных находился под кремлевскими стенами на Васильевском спуске. Ежедневно десятки колодников отпускались на связках для проше­ния милостыни в наиболее оживленных местах города. При этом они ходили по кабакам, по храмам во время богослужений и даже посещали родственников. Эта включенность колодников в публич­ную жизнь города, возможно, была тесно связана со средневековой традицией, когда помощь заключенным представлялась важной составляющей праведной жизни.

Однако, начиная с 40-х гг. XVIII в. наблюдаются заметные про­явления дискомфорта по поводу массового присутствия заключен­ных в центре Москвы. Отметим, что затронутыми оказываются в первую очередь эстетические чувства: постепенно оказалось непри­емлемым то, что колодники ходили в окровавленных рубахах, де­монстрировали полученные в результате пыток раны, просили милостыню с «необычными криками».

Возможно, здесь нам удалось нащупать одно из проявлений того «изменения чувствительности к неприятному», о котором писал Норберт Элиас, характеризуя «процесс цивилизации» в Западной Европе при переходе от Средневековья к Новому времени. Дейс­твительно, сложно представить, чтобы колодники в 40-е гг. XVIII в. выглядели менее благообразно, чем колодники XVII в. или колод­ники первой четверти XVIII в. Скорее можно предположить, что изменились сами люди, и изменилось их отношение к присутствию заключенных в их повседневной жизни. Это изменение и привело к тому, что в 50-х гг. XVIII в. был предпринят ряд серьезных шагов, направленных к исключению колодников из публичной жизни Мос­квы и их полной изоляции.