Введение

Какой интерес может представлять для лингвиста отражение языка в зеркале языковой игры — зеркале заведомо кривом? Ведь языковая игра, как и комическое в целом,— это отступление от нормы, нечто необычное (даже, по Аристотелю, не­что безобразное).

Хотя термины русский язык, языковая игра могут показаться достаточно опре­деленными, однако начать придется именно с уточнения нашего понимания этих терминов.

О каком русском языке и русской речи пойдет речь?

Говоря о русском языке, мы отвлекаемся от просторечий, диалектизмов, жар­гонизмов — короче говоря, будем иметь дело с литературным языком (в устной и письменной форме). Однако и здесь необходимо пояснение.

В соответствии с одним из имеющихся пониманий, современный русский ли­тературный язык—это русский литературный язык «от Пушкина до наших дней». Нам ближе точка зрения исследователей, которые (как М. В. Панов [1981:11]) упо­требляют этот термин по отношению к русскому языку XX в. Вместе с тем, мы считаем возможным использовать и материал, относящийся к более ран­нему периоду,—е с л и он не противоречит нормам языка II по­ловины XX века. Разумеется, здесь необходима большая осторожность. Язык развивается, и, естественно, мы не всегда правильно характеризуем те или иные старые тексты как нейтральные или, напротив, юмористически окрашенные. Приведем два примера несовпадения норм литературного языка XIX века с нор­мами современного русского литературного языка.

В повести Гоголя, в прошении в поветовый суд на Ивана Никифоровича Иван Иванович свидетельствует, что «оный злокачественный дворянин» обругал его гнусным словом.

ный А. Чехов: «Женщина с самого сотворения мира считается существом вредным и злокачественным» («О женщинах»). В современном языке злокачественными бывают только опухоли и лихорадки, в силу чего употребление прилагательного Гоголем и Чеховым представляется аномальным и производит комический эф­фект,— которого во времена Гоголя, да, видимо, и Чехова, не было! В русском язы­ке не только начала, но и конца XIX в. подобное употребление прилагательного злокачественный не редкость, ср.:

Вы выходите не благодетельный помещик, а разве злокачественный дворянин (В. Белинский, Письма);

Здесь обрел даровую квартиру /Муж злокачествен, подл и плешив /И оставил в наследие миру /Образцовых доносов архив (Н. Некрасов, Недавнее время);

...злокачествен был один господин, с бородкой, какой-то вольный художник (Ф. Достоевский, Скверный анекдот, IV) [все примеры — по картотеке БАС].

Другой пример (из области фразеологии) приводится в работе В. В. Виноградова [1994]. Отсутствие у Лермонтова отрицания не во фраземе не в своей тарелке можно принять за аномальное, имеющее целью усиление комического эффекта, ср.:

На вздор и шалости ты хват И мастер на безделки,

И, шутовской надев наряд,

Ты был в своей тарелке.

В действительности, однако, структура фраземы (представляющей собой каль­ку с французского) была в XVIII и первой половине XIX в. достаточно свободной: выражения типа Не в своей сижу тарелке, Вот я опять в своей тарелке! (Турге­нев) были нейтральными (см. [Михельсон 1994, т. 1; Виноградов 1994]).

Игра — языковая игра — языковая шутка

Еще сложнее обстоит дело с термином языковая игра. Начать с того, что не со­всем ясно, что такое игра. Людвиг Витгенштейн в «Философских исследованиях» задается вопросом: «Что свойственно всем играм?» и убеждается в том, что любой из потенциальных признаков оказывается неприложимым к некоторым видам игр. Соперничество? — но его нет в пасьянсе. Победа и поражение? — но их нет в подбрасывании мяча.

Исследователи подчеркивают связь игры с искусством — овладение миром не в практической, а в условной, знаковой форме. «ИГРА, вид непродуктивной дея­тельности, где мотив лежит не в результате ее, а в самом процессе» [БСЭ, изд. 3]. Можно ли, однако, считать «непродуктивной деятельностью» футбольные, хок­кейные, шахматные матчи, приносящие участникам и устроителям громадные прибыли, а зрителям—удовольствие от волнующего зрелища? Языковая игра также не подходит под приведенное выше определение игры- хорошая шутка — продукт, имеющий такую же эстетическую ценность, как любое произведение ис­кусства.

Исследователи отмечали, что на ранних ступенях развития общества, а также в жизни современных детей игра имеет коллективизирующий и трени­рующий характер, но в ходе истории происходит постепенное вытеснение игры из жизни взрослых драматическим искусством и спортом (см. [ФЭС 1983]).

Если перейдем к интересующему нас конкретному виду игры — к языковой иг­ре, то немедленно убедимся, что ее определение связано, может быть, даже с еще большими трудностями. Во-первых, исследователи ставят вопрос: не правильнее ли говорить о речевой игре, поскольку она «двунаправленна по отношению к язы­ку и речи» (ср. [Гридина 1996:7—10]). Реализуется она в речи, с учетом особенно­стей ситуации и особенностей собеседника (в частности, с учетом его желания и способности понимать и поддержать игру); эффект, результат игры окказио­нален, единичен. Предпочтительнее, однако, использовать традиционный тер­мин — «языковая игра», поскольку она основана на знании системы единиц языка, нормы их использования и способов творческой интерпретации этих единиц. В монографии «Русская разговорная речь», в интересной главе, посвященной язы­ковой игре, отмечается, что в случае языковой игры говорящий «играет с формой речи» — для усиления ее выразительности или же для создания комического эф­фекта [РРР 1983: 172—173].

Более определенно выделяется тот вид языковой игры, целью которого явля­ется создание комического эффекта,—языковая шутка. Кроме определен­ности языковая шутка имеет еще одно важное свойство, которое заставляет нас (несколько сужая тему исследования) делать упор на исследовании именно этого вида языковой игры. Мы имеем в виду отмечаемую многими исследователями смысловую и грамматическую законченность шутки. Даже если она не составляет цельного законченного текста, а лишь часть большого текста, она обладает автономностью в структуре этого текста и легко, без сущест­венных смысловых потерь может быть из него извлечена. Это делает языковую шутку идеальным объектом лингвистического анализа, именно на данных языко­вой шутки мы и будем базироваться. Тем не менее, в работе используется и тер­мин более широкий— языковая игра (он вынесен и в заглавие работы). Дело в том, что между двумя этими явлениями нет четкой границы, и мы не гарантирова­ны от использования текстов, авторы которых, возможно, не имели целью созда­ние комического эффекта. С наибольшими трудностями мы сталкиваемся при изучении произведений авторов, делающих установку на создание ирреального, сдвинутого мира, таких как В. Хлебников, А. Платонов и особенно обэриуты, кото­рые «отважно стирали границу между смехом и серьезностью, гротеском и жиз- неподобием» [Новиков 1989:238]. Иногда мы даже сознательно вторгались «на чу­жую территорию» — если это позволяло сделать интересные лингвистические на­блюдения.

Еще одно уточнение. Мы будем говорить о языковой шутке в широком пони­мании. Есть более узкое понимание термина языковая шутка, противопостав­ляющее шутку с одной стороны балагурству, с другой — остроте. Балагурство непритязательно, оно не связано с решением каких-то смысловых задач — в отли­чие от шутки и остроты (некоторые теоретики комического, напр.

Итак, объектом нашего исследования будет языковая шутка, т. е. словесная форма комического. Здесь возникает новый вопрос — о природе комиче­ского и, в частности, языковой шутки. Этому вопросу будет посвящен следующий раздел нашей работы.