Изображение католического мира в романе

Представители католической церкви, изображенные в романе, далеки от норм евангельской этики. Писатель показал практически полное отсутствие духовной жизни иезуитского монаха, тупой фанатизм Беаты Острожской и слепое подчинение Риму короля Сигизмунда.

Княгиня Беата - это реальная историческая личность, известная на Украине. Она была женой Ильи Острожского, но, несмотря на то, что была замужем за православным человеком, продолжала оставаться ревностной католичкой. Случилось это потому, что в ту пору «благоразумные отцы семейств предпочитали выбирать для своих сыновей жен в Польше, где женщины были гораздо образованнее и высоко ценили родовую честь. Так поступил и покойный князь Константин Иванович Острожский - он женил

своего сына Илью на польке, Беате Косцелецкой, дочери подскарбия коронного»^[166].

Панна Беата была очень умной и образованной, но она не появлялась на светских мероприятиях, не посещала религиозные торжества. После того как княгиня овдовела, близкие люди стали «замечать в ней большую перемену. Строго воспитанная в правилах католической веры, она и выйдя замуж осталась ревностной католичкой. Муж и его отец предоставляли ей в этом отношении полную свободу и никогда даже не заводили с ней религиозных споров»^[167]. Возможность свободного вероисповедания позволила Беате привезти с собой духовника и сделать свою домовую часовню (каплицу).

В романе Беата предстает перед читателем не только как яростная сторонница католической веры, но и как заботливая, любящая мать. Только здесь тот случай, когда забота матери о ребенке оказывается чрезмерной опекой и порой желанием принимать самой все решения за свое чадо. Беата очень гордилась красотой своей дочери, ведь она была для нее единственным родным, дорогим и близким человеком после смерти мужа. Она восхищалась своей дочерью и с замиранием сердца смотрела, какой та выросла красавицей.

Главной целью Беаты после смерти мужа стало принятие Гальшкой католической веры. Беата жила в своем маленьком мире и стала крайне замкнутым человеком. Ее невозможно было переубедить, всесторонние

доводы князя Константина оставались неуслышанными. Одной из самых ярких черт в образе Беаты является ее фанатическая увлеченность своей конфессиональной традицией. Отец Антонио сумел получить доверие княгини и пользовался этим, в частности возможностью часто видеться с Гальшкой, в своих целях. Иезуит использовал свое положение, и Беата не замечала, что в его руках она является просто пешкой.

Показывая состояние католицизма в то время, беллетрист уделяет основное внимание не столько духовной стороне, сколько эстетическим и нравственно-психологическим аспектам этого сложного и неоднозначного явления. В первой части романа мы встречаемся с описанием домашней часовни княгини Беаты: «Каплица княгини скорее походила на языческую божницу, посвященную какой-нибудь богине» (с. 68. Подчеркнуто мною - Е.Н.). Этот отрывок свидетельствует о восприятии писателем католичества через отношение к культовому искусству римской церкви.

По мнению философа и священника о. Сергия Булгакова, тенденция бездуховного осмысления сакрального мира коснулась, прежде всего, образа Богоматери: «В изображении Мадонны неуловимо ощущается действительно мужское начало, мужская влюбленность и похоть. И эта фамильярность с божественным, это мистическое обмирщение подготовили то торжество языческого мироощущения, жертвою которого стали деятели Ренессанса.

В романе «Княжна Острожская» Вс. Соловьев подробно описал католическое изображение св. Девы Марии: «Особенно неприятно поражала фигура, стоявшая на пьедестале и составлявшая гордость княгини Беаты. Эта присланная из Италии кукла, почти в рост человеческий, необыкновенно искусно вылепленная из какой-то плотной массы, художественно раскрашенная со всеми оттенками человеческой кожи. Лицо было нежной, идеальной красоты, с несколько бледными и

полуоткрытыми губами. В полусумраке фигура казалась призраком. При свете дня всякий посторонний принял бы ее за покойницу, роскошно убранную и кощунственно поставленную на пьедестал» (с. 69).

При этом героиня Соловьева не понимала святотатственного безобразия, напротив, ей казалось прекрасным, что кукла олицетворяла Богородицу. Данная кукла не могла не вызвать негодования у истинно верующего православного человека. Князь Константин возмущался вопиющим поведением Беаты, но оказать на нее влияния он не мог.

О том, что искусство лучше всего отражает состояние души человеческой, известно со времен античности. О том, что церковная живопись может быть показателем духовности его творцов, писал историк иконописи Б.А. Успенский: «Там, где исповедание веры нарушено, искажен и церковный строй, искажено понятие образа и сам образ. А это именно в образе наиболее убедительно выражается, потому что наглядно показывается не только истина, но и всякое ее искажение. Слова могут быть одни и те же, но образ есть наиболее яркое обличение всех искажений и отступлений от святоотеческого предания. И. в образе выступает со всей наглядной убедительностью расхождение между учением и духовной жизнью Православия и западных исповеданий»^[170].

Сопоставляя описание фарфоровой куклы из романа с размышлениями о. Сергия Булгакова и Б.А. Успенского, можно отметить несомненное сходство мыслей писателя и философов, чье непринятие католицизма носило характер твердого убеждения.

Раскрывая сущность «молитвенного делания» Беаты Острожской, Всеволод Соловьев писал, что «молитва не успокаивала, а возбуждала: щеки пылали, а глаза светились недобрым огнем. Казалось, она

молилась Богу ярости, призывая Его свой гнев и кару обрушить на мир "еретиков и схизматиков", один вид которых вызывал у нее прилив ненависти»^[171] (с. 89).

В княгине писатель раскрыл душу человека, забывшего основной завет Христа: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», - основу основ христианской нравственности. Место милосердия заняли политические и конфессиональные предрассудки, воспринимаемые как истина в последней инстанции. Внутреннее состояние княгини Беаты пагубно сказывалось и на воспитании Гальшки, терпевшей от матери множество унижений и оскорблений.

Вс. Соловьев пишет, что вера Беаты близка к фанатизму и что княгиня считала унизительным входить с православием в какие-либо компромиссы. Но, тем не менее, Беата и Константин схожи в том, что они защищают свое вероисповедание и стараются обратить в свою веру как можно больше людей, в том числе и своих близких.

В противовес «благочестивой и богомольной», униженной и оскорбленной Беате Вс. Соловьев представил Гальшку Острожскую как истинную христианку. Молитва княжны не омрачена презрением и ненавистью к ближнему, а наполнена искренней любовью и доверием Богу Всемогущему: «нет жгучей боли, ядовитого, разрушающего страдания. Время и молитва спасают . Горячая вера в Бога и чтение житий святых отгоняют от нее черные мысли, соблазнительные мысли о самоубийстве» (с. 139).

Главным антагонистом Елены Острожской стал иезуитский священник. Антонио Чеккино, принадлежавший к одному из старых родов Италии,

вырос в самом блестящем обществе, отличался красотой и ловкостью. Уже в первые годы молодости он приобрел себе известность как смелый рыцарь и покоритель женских сердец.

Всеволод Соловьев дает читателю понять, «какие именно причины и события повлияли на личностное формирование героя, превратив его из эффектного рыцаря в иезуита. Биография Антонио представляет собой вставную новеллу, в которой Соловьев иронизирует над рыцарским романом и его традиционными сюжетными ситуациями»^[173]. Иронические обороты здесь усиливают негативную характеристику персонажа. Будущий иезуит создал из «своих дней и ночей огромный роман во вкусе эпохи и тайно от чуждых взоров переживал все его тончайшие перипетии»^[174].

В то же время он был умным, всесторонне образованным человеком, у него имелись способности к изучению языков. «Обладая большими лингвистическими способностями, Антонио в короткое время выучился литовскому языку и понимал каждое слово. В обществе же он говорил обыкновенно по-итальянски, так как этот язык был тогда в большом ходу и моде, и даже многие литовцы высшего круга объяснялись на нем очень порядочно. Княгиня Беата знала его в совершенстве...»^[175].

В жизни Антонио произошли события, вследствие которых он стал монахом. «Он не успел еще превратиться в зрелого мужа, как уже безотчетная грусть и скука начали врываться в его веселье. То, что так недавно считал он за счастье, переставало казаться ему счастием. Рыцарские

забавы теряли свою прелесть; ласковые взоры благосклонных дам уже не сулили блаженства»^[176].

Возможно, он и продолжал бы разгульный образ жизни, если бы не один момент из его биографии, который оказал влияние на всю его дальнейшую жизнь. Будучи влюбленным в графиню, он не смог простить ей измены и убил ее. «На другой день таинственная история убийства графини была у всех в устах. Антонио, придя в себя, не захотел явиться с повинной - он только казался мрачным и задумчивым; многие его подозревали, но ясных улик не было.

Казалось бы, раскаяния не произошло, но в то же время Антонио не мог вести прошлый образ жизни. Он начал стремиться к чему-то новому, появилось желание кардинально изменить свою жизнь. И, перебирая в памяти своих знакомых, он вспомнил человека, который, как ему казалось, сумел бы помочь в его нелегкой жизненной ситуации. Когда-то этот человек произвел на него сильное впечатление. «Человек этот был Диего Лайнец, генерал ордена иезуитов. К нему решился идти Антонио, чтобы навсегда отказаться от прошлого и начать новую деятельность, которая привлекала его своей таинственностью и очевидным могущественным значением»^[179] (с. 35).

Отец Диего сумел повлиять на Антонио, и он изменился в лучшую сторону. «И удивительная перемена произошла в Антонио. Он, бывало, не

признававший ничьей воли, кроме собственной, привыкший к поклонениям и лести, превратился в самого почтительного и безответного исполнителя чужих приказаний. Тоска и скука, от которых он бежал, замерли в нем. Он испытывал совсем новое, страстное наслаждение в самобичевании, в умерщвлении плоти, в фанатических грезах» (с. 43). Такое изменение Антонио произвело сильное впечатление на отца Диего, и он возлагал на него большие надежды.

Но данный факт нисколько не смутил Антонио, напротив, он решил использовать свое положение. И в скором времени он был послан в Бразилию, где проявил себя как деятельный миссионер.

Иезуиты делали все для того, чтобы привлечь людей к своей вере. Они посягнули на православную Литву, и ордену нужен был человек, который сумел бы получить положение в этой стране при дворе. «Особенно в православной Литве, имевшей таких вождей, как князь Константин Острожский, нужно было хорошенько осмотреться и найти себе сторонников и учеников в среде влиятельных, вельможных семейств русских. Княгиня Беата, верная дочь римской церкви, пожертвовавшая на католическую пропаганду значительные суммы, просила у папы духовника и руководителя по его личному выбору и с его благословения. Папа избрал отца Антонио» (с. 45).

Чеккино блестяще выполнил поставленную перед ним задачу. Он сумел получить доверие Беаты, ставшей под его влиянием главной противницей православной веры.

Примечательны характеристики, которые дают падре князь Константин и автор: «И я ее не лучше других знаю, - мрачно проговорил князь. - Не она откажет, так, пожалуй, ее духовник, это черное римское пугало» (с. 56). В другом месте мы встречаем весьма колоритное сравнение: «Князь Константин пришел в ужас. Недаром он с самого начала стал глядеть на Антонио, как на вредного гада» (с. 58. Выделено мною - Е.Н.).

В Остроге Антонио успешно выполнял свою миссию, он с легкостью манипулировал Беатой. «Одно только никак не удавалось отцу Антонио. Ему не удавалось получить влияния над Гальшкой. Князь, уверенный в ее благочестии и искренности, насколько возможно следивший за нею, дозволил Антонио давать ей уроки итальянского языка. Эти уроки не могли повредить ученице; но они вызывали ад в душе учителя» (с. 42).

Антонио влюбился в княжну Острожскую и всеми силами пытался заставить ее изменить конфессиональную принадлежность. Любовь к Гальшке поглотила его, он ничего не мог сделать со своим чувством. «Эта вторая любовь принесла монаху гораздо более тайных мучений, чем первая» (с. 47).

Теперь целью Антонио стало убедить Гальшку уйти в монастырь. «Он не мог умереть с мыслью, что Гальшка достанется другому, что она будет любить, будет счастлива... Княжна Гальшка должна принадлежать только Богу, ее удел - монастырь.» (с. 55).

Казалось бы, Чеккино является священнослужителем, но под маской монаха скрывается совершенно другой человек. Когда Антонио пришел в монастырь, что-то в нем изменилось, но, встретив Гальшку, он стал прежним, как на первых страницах произведения. Соловьевым описан весь жизненный путь отца Антонио - вплоть до самоубийства в тайном подземелье монастыря в Вильно.

Как в духовном, так и в социальном плане Чеккино представляет собою полный антипод княжне Елене. Патер вообще лишен какой-либо глубокой и подлинной религиозности. Вся его деятельность обусловлена не высокими мотивами, а тщеславием и желанием занять значимое место в мире. Вступление молодого аристократа в монашеское братство продиктовано не желанием духовного роста и обретения мира и гармонии с Богом, а сугубо прагматическими целями. По замечанию автора, «самолюбие и честолюбие получили совершенно иное направление - ему хотелось удивить отцов- иезуитов подвигами своего смирения» (с. 41).

Послушник понял, что школа умерщвления плоти и непрекословного послушания не только папе, но и воле ближайшего орденского начальства должна привести человека не к высшему служению Богу, а имеет единственной целью сделать из иезуита сильное орудие для достижения совершенно земных целей. Обращение народов в латинство, «полное владычество "общества Иисуса" над умами и материальными средствами ближних - вот в чем состояла программа, поведанная Антонио генералом ордена» (с. 42).

Итак, здесь встречаются наиболее распространенные мифологемы про иезуитов. В другом месте мы читаем, что отцу Антонио было трудно убедить склонную к экзальтации, религиозному рвению, но никак не к фальши княгиню Беату «в учении, что цель оправдывает средства»^[180] (с. 24). Следуя традиционным представлениям, Всеволод Соловьев писал, что «католические патеры в те времена, как и теперь, любили действовать через женщин и всегда имели в них верных учениц, помощниц и благодетельниц.» (с. 34).

Вследствие общения с отцом Чеккино Беата Острожская стала горячо ненавидеть русскую церковь и «русские обряды, русское духовенство, всех православных людей. Эта православная толпа народа, эти православные гости князя казались ей вражеским, варварским войском» (с. 27).

Таким образом, мы здесь встречаемся с известной и распространенной в славянофильских кругах идеологемой.

Характеризуя духовную жизнь отца Антонио, не привыкшего ни в чем себе отказывать, писатель замечает, что иезуитская выучка сделала из него циничного и порочного человека. Жизненный путь соловьевского иезуита стал не восхождением от мрака к свету, а лишь более глубоким погружением во тьму собственных греховных страстей, что, в конечном счете, привело его к духовной и физической гибели.

Оценивая состояние католичества в эпоху Возрождения, А.Ф. Лосев писал о значительной утрате западным христианством того периода подлинной евангельской духовности. Место благодатного подвижничества и стяжания даров Святого Духа, по его мнению, заняли нервно-психические иллюзии, основанные на действии греховных страстей^[181]. В романе «Княжна Острожская» эту тенденцию духовной жизни мы можем наблюдать на примере жизни сеньора Чеккино.

Все сюжетное действие в романе основано на противоборстве антагонистических персонажей. Образ иезуитского священника наделяется особой «значимостью. Эта смысловая нагрузка выражается в повторяющихся символических деталях. Так, при первом появлении в тексте этого героя писатель для его изображения использует несколько композиционных приемов. Это приемы повтора, усиления и цветного противопоставления: "черная фигура" иезуита на фоне цветущих садов "белой акции, сирени и фруктовых деревьев" подчеркивается писателем в восклицаниях представителей "белой" силы, символизирующей добро»^[182].

В первых главах романа мы встречаемся с символистическим противопоставлением белого и черного. Автор использует здесь довольно прозрачные образы для расстановки акцентов: «на улицу выбежали белоголовые ребятишки, увидели черную фигуру. - У-у-у! Черт идет, черт! - закричали они и спрятались в калитку. Отворилась ставня, выглянул седой (то есть белоголовый. Примечание мое - Е.Н.) старик и сжатым кулаком энергично погрозил прохожему. Черный человек равнодушно посмотрел на старика. Ни одна черта не дрогнула в лице его» (с. 15. Подчеркнуто мною - Е.Н.).

В романах Всеволода Соловьева иезуиты преимущественно связаны с польской культурой (отец Антонио Чеккино - итальянец, но он совершает свои антиподвиги в Речи Посполитой), а в славянофильском дискурсе

Польша репрезентовывалась как исконный враг Святой Руси. Интересно отметить и то, что порою и «поведение и одежда католиков в глазах русского православного человека не просто ассоциировались с нехристианским миром, но совершенно однозначно связывали образ католика с нечистой силой»^[183].

Это подтверждается следующим определением Антонио: «в черной одежде, говорящей об обете целомудрия и полного отречения от мира, не терял своей привлекательности, а даже напротив - манил к себе как плод запретный...» (с. 46).

Поэтому постоянное повторение в романе «Княжна Острожская» таких специфических деталей, наличие цветового противопоставления, а также звуковая символическая игра слов «черт» и «черта» говорит «об использовании писателем композиционного приема усиления»^[184].

С точки зрения «средневекового православного мышления, католичество как бы уже и не являлось христианством и. католики утратили всякое право называться христианами»^[185], а само слово «костел» означало вообще «не христианское святилище»^[186].

В романе «Княжна Острожская» используется специфический набор однотипных образов и деталей: «изначально образ Антонио сопрягается писателем с образом смерти»^[187], в том числе и благодаря внедрению эпитетов «бледный» и «страшный», в финале же произведения иезуит уже не имплицитно, а явно становится носителем смерти.

Ведь ничто (ни беседы, ни увещевания, ни хитрость) не помогли отцу Антонио обратить княжну в католичество. И тогда он принимает решение,

что «Гальшка никому не достанется, а орден получит ее состояние. Пусть гибнет она. но он все же не отдаст ее жизни.» (с. 164).

В финале для усиления образа Всеволод Соловьев вводит мотив самоубийства Антонио: «здесь символический образ дьявола, которого олицетворяет в повести иезуит, воссоединяется с образом смерти, получая традиционное разрешение - "дьявол" возвращается в свое царство, царство смерти»^[188]. В определенной мере мы тут встречаемся с фольклорным сюжетом: в парацерковных польских и западноукраинских преданиях встречаются упоминания о страсти именно иезуитского священника к прекрасной славянской девушке, приводящей служителя алтаря к суициду.

В финале романа автор повествует о торжестве православия на тех землях, где некогда торжествовали иезуиты. Гибель иезуита, произошедшая из-за того, что он как носитель зла дошел до уровня саморазрушения, расчищает место для истинной веры.

В своей деятельности Чеккино прибегал к помощи посредников. Одним из них стала панна Зося - простая служанка в Остроге, ставшая для молодой княжны близким человеком. Ей легко удавалось оказывать влияние на Гальшку. В начале романа автор показывает Зосю как наивную девушку, которая готова на все ради своей любви. Но со временем ее образ кардинально меняется: из доверчивой паненки она превращается в весьма коварную и мстительную особу.

Негативную характеристику в романе получил и польский король: «Деньги лились рекою, и совершенно истощались королевские средства. К тому же с некоторого времени во дворце стали появляться какие-то колдуны и колдуньи. Сигизмунд-Август, как малый ребенок, верил их россказням, осыпал их деньгами и делал над собою всевозможные нелепости» (с. 80-81).

Король первый подавал пример своим подданным. Сигизмунд-Август воспитывался под влиянием матери, королевы Боны, честолюбивой

интриганки, «бывшей во всех отношениях достойною соотечественницей Катерины Медичи. Она, ради своих целей, для обеспечения за собою власти всячески постаралась ослабить в сыне мужество, энергию и твердость характера. Она удаляла его от серьезных занятий и окружала только женщинами. Вступив на престол после Сигизмунда I, он явился новым Сарданапалом. Он проводил жизнь в пирах и забавах, в любовных интригах, постоянно откладывал дела и медлил в решении важных вопросов - его прозвали за это «король-завтра» (с. 85. Выделено мною - Е.Н.).

В данном случае примечательны два сравнения, выделенные нами. Соловьев сопоставляет короля и его мать с отрицательными историческими героями, прославившимися своим развратом и интригами. В то время как при описании князя и княжны Острожских используются агиологические реминисценции.

В романе государь Речи Посполитой показан равнодушным к религиозной и конфессиональной политике вообще, он не обращал внимания ни на падение литовского православия, ни на проблемы польского католичества, ни на протестантско-реформаторские течения.

У Вс. Соловьева монарх - эпизодический персонаж, однако беллетрист представил его как человека слабовольного и подверженного влиянию сначала своей сводной сестры, княгини Беаты, заставившей издать декрет против князя Дмитрия Сангушко, а затем Константина Острожского, освободившего княжну Елену из иезуитского монастыря.

Негативная характеристика Польши, ее шляхты, правителя и государственной религии усиливает генеральную идею произведения, обличающую пороки католицизма в эпоху Ренессанса. Писатель четок и последователен в своей критике, т.к. рассматривает это явление с разных сторон: социально-политической, эстетической и духовно-нравственной. Для такой цели, как мы уже отмечали выше, он использовал отрицательные образы героев-католиков (иезуита о. Антонио, княгини Беаты, служанки Зоси и короля Сигизмунда-Августа).

Другой важной стороной анализируемого произведения становится его имагологическая проблематика. В статье «Образ "соседа" в становлении этнического самосознания» В.Н. Топоров писал о выработке этнического «стереотипа другого/чужого как о естественном и необходимом различении другого/чужого во имя задач жизнеобеспечения. Очевидно, что задачи жизнеобеспечения порождают конкурентные отношения, борьбу за ресурсы, и такие отношения обосновываются с помощью негативных стереотипов “другого”»^[189].

Эту тенденцию мы в полноте наблюдаем и в романе «Княжна Острожская»: все персонажи, не исповедующие православие и относящиеся к польскому народу, являются отрицательными. Мы находим в них лишь незначительные позитивные черты. Например, у княгини Беаты - ее искренность и любовь к дочери, но и эти свойства ее личности искажаются под давлением иступленного фанатизма. Отец Антонио обладает развитой волей, мудростью, пастырским и миссионерским опытом; Зося проявляет верность своей госпоже и большую практическую сметку. Но все их достоинства меркнут на фоне приверженности римской церкви и интересам Речи Посполитой.

Однако критика латинства в произведении не исчерпывается изображением сакрального искусства и молитвенных практик католиков. Последняя сцена романа «Княжна Острожская» происходит в иезуитском монастыре, описание которого носит готический характер^[190]. Для данного жанра типичны «описания кошмаров и чудес, закономерно порождающие

представление о зыбкости границ между жизнью и смертью, реальностью и фантастическим; обнажение «вечных» проблем - добра и зла, видимости и сущности, разоблачение прикрытой повседневной суетой первоосновы бытия - столкновения двух начал: божественного и демонического в душе героя и в окружающем его мироздании»^[191]. По наблюдениям В.Э. Вацуро, «Готический роман - целостная и хорошо структурированная система, порожденная преромантической эстетикой и философией; эта последняя предопределила характер конфликта, расстановку действующих лиц, иерархию мотивов и сумму повествовательных приемов; она создала и специфически романные модели; воспринимаясь или отвергаясь последующей литературой, они могли разрушаться как целостное образование, обогащая традицию отдельными своими элементами»^[192]. Поэтому небезынтересно для анализа дальнейших судеб русской прозы «проследить процесс прямого и опосредованного восприятия русской литературой готического романа - как на уровне целостной структуры, так и ее элементов, выявить динамику, степень и характер этого усвоения в условиях зарождения новых жанров и смены литературных формаций»^[193].

Поэтому вполне логично утверждать, что Вс. Соловьев следовал традициям готической прозы, знакомой ему по детскому и отроческому чтению. В романе содержится описание иезуитского монастыря: «Подземелье имело вид узкого коридора, выложенного камнем, и заключало в себе множество разветвлений. Здесь висели тяжелые цепи, большая часть которых в то время еще только ожидала несчастных жертв иезуитской таинственной инквизиции. Но все же некоторые из этих страшных подземных темниц уже были оглашены человеческими стонами» (с. 198).

Данное описание имеет мрачные оттенки и близко к характеристикам тех зловещих замков и аббатств, которыми изобиловали готические повести и романы. Вполне закономерно, что у Вс. Соловьева появляются мотивы

страданий, мук, смерти, стираются границы между земным и трансцендентальным бытием человека: «Сводчатые стены и пол - все было черное. Украшение склепа составляли только человеческие черепа да кости. На столе лежали цепи и орудия пытки» (с. 198). Создается ощущение ужаса, зыбкости границ между бытием и инобытием. Ведь согласно повествованию узник иезуитских подземелий должен был «помертветь от ужаса - иезуиты, всегда любившие разные эффекты, постарались сделать из своего судилища какое-то подобие мрачной могилы. За черным столом сидели судьи, как страшные привидения» (с. 199).

Обобщая наши наблюдения, отметим, что в соловьевском описании обители св. Иоанна присутствует большинство черт классического «канона» готической прозы. На наш взгляд, автор использовал такой прием, чтобы еще раз проиллюстрировать порочность западного христианства XVI в.

Усилению критической характеристики католичества служат и многочисленные авторские отступления от сюжета, которые не только являются фоном, необходимым для понимания мотивов поведения героев и причин их поступков, но и играют самостоятельную роль. В них раскрывается история иезуитского ордена, а также все перечисленные нами в первом параграфе мифологические представления об этом монашеском братстве.

В качестве примера приведем одно из таких отступлений: «Жители Вильны только через несколько дней узнали о пребывании в их городе новых гостей и пришли в крайнее смущение - нельзя же было силою, без всяких достаточных улик, выгнать их из епископского замка, где они поселились на первое время. Но иезуиты отлично понимали свое положение. Они почти никогда не показывались на улицах, а если выходили, то поражали своим необычайным смирением и скромностью» (с. 104).

По словам Вс. Соловьева, Рим давно уже «жадно следил за Польшей и Литвой. Оттуда начинали приходить все более и более тревожные известия. Необходимо нужно было утвердить шатающееся латинство в Польше и 98

сделать "схизматическую" Литву достоянием "истинной" церкви. Такое дело было только по плечу иезуитам» (с. 108). Подобные отступления

присутствуют и в экспозиции, и в начале второй части, и в финале произведения.

Мы рассматриваем роман «Княжна Острожская» как произведение идеологическое, поэтому актуально отметить, что для идеологии априори важна не фактологическая достоверность и не концептуальная объективность, а эффективность воздействия. Отсылки к старым мифологемам о врагах святой Руси, а также создание новых квазиисторических сюжетов - верный путь к цели.