Общая характеристика коммуникативного пространства публицистики

Теория национальной самобытности славянофилов создается не на пустом месте. Ей предшествовали поиски национальной преемственности русской куль­туры. В 1830-ые гг. параллельно формируются две кажущиеся близкими идеоло­гии, оперирующие сходными терминами и концепциями, - славянофильство и официальная народность.

Развитие идеи самобытности подчиняется принципу последовательной сме­ны автоматизации и деавтоматизации. Еще Ю. Н. Тынянов обосновал литератур­ную эволюцию как непрерывную борьбу общепринятых представлений, которые также становятся стереотипными и требуют, в свою очередь, обновления, не только в различных литературных рядах, но и внутри одной литературной эпохи, 94

в современности^[94].

Теория коммуникации распространяет этот принцип на коммуникативные процессы. По мнению Г. Почепцова, миры (текст-модели), создаваемые масс- медиа, также следует воспринимать как художественные. Конечно же, эти миры не тождественны. Они различаются по продолжительности действия (текст- модели масс-медиа - короткоживущие, художественные тексты - долгоживущие), по характеру объективации пространства (масс-медиа вмешиваются в реальное пространство, художественная литература создает пространство альтернативное), по соотношению между собой (тексты масс-медиа вытесняют друг друга и даже уничтожают, тогда как художественные сосуществуют и порождают множество интерпретаций)^[95].

Однако, автоматически применяя такой подход к публицистике XIX в., мы рискуем ошибиться. Во-первых, эти тексты и сегодня рождают споры, неожидан­но вновь приобретают актуальность. Во-вторых, они несут на себе печать автор­ского (субъективного) восприятия действительности. Поэтому было бы неверно ограничить их влияние воспроизведением и передачей фактов.

Более того, как мы увидим, даже диалог, даже полемика славянофилов и между собой, и с оппонентами носит распределенный, отложенный во времени характер. Применяя понятие масс-медиа к феномену публицистики XIX в., следу­ет помнить о том, что тогда сами медиа только-только становились действительно массовыми, законы и принципы их коммуникативной деятельности лишь начина­ли складываться.

Таким образом, коммуникативное пространство мы не приравниваем ни к пространству текста, ни к пространству смысла или образа, ни к пространству масс-медиа. Коммуникативное пространство стремится к замкнутости, к автома­тическому, стереотипному восприятию. Напомним, что Н. Луман также считает коммуникацию замкнутой системой, иррациональной и не имеющей никакой це­ли. Воздействовать на коммуникацию, с такой точки зрения, может лишь сама коммуникация, ее элементы, находящиеся внутри системы^[96]. Нам кажется, Луман правильно заметил тенденцию - стремление системы коммуникации к закрытости вследствие постоянно возникающей и нарастающей автоматизации сообщения (предполагающего информацию и интерпретацию некоего знания). Вместе с тем, нельзя не заметить и противоположную тенденцию, вытекающую из деавтомати­зации, - стремление к открытости коммуникации, к присоединению нового факта,

комментария, суждения, аналитического мнения и т.п. Обе тенденции вместе и образуют коммуникативное пространство публицистики.

Философская публицистика славянофилов, обособляясь от других направ­лений мысли, требовала формирования собственного коммуникативного про­странства, чему власть постоянно препятствовала. Славянофилы испытывали цен­зурные трудности с изданием газет и журналов, поэтому формирование коммуни­кативного пространства их публицистики было сильно замедлено и затруднено.

В публицистике, особенно в журнальной, преобладает анализ, исследова­ние, оценка. Проблема не изучается отстраненно, она оценивается. Поэтому здесь очень важна авторская оценка, выражающаяся и в определенной авторской пози­ции, и в публицистическом пафосе. Она часто обращается к необычному, «ненор­мативному», первой подмечает неблагополучие и кризис в жизни. Согласимся с Г. Почепцовым, что журналистика существует и в пограничной ситуации, в услови­ях кризиса, который воспринимается как катастрофа, преступление, стихийное бедствие. Исследователь даже приписывает пространству журналистики свойства, которые отметил М.М. Бахтин в художественном пространстве Достоевского, называвшего его инфернальным, «пространством выхода из жизни»^[97].

Публицистике славянофилов не чужд катастрофизм. Временами в ней обостряется ощущение (или предчувствие) эсхатологическое, ожидание духовных катастроф. В этом смысле в публицистике славянофилов моделируется не одно, а

два или даже три пространства: и пространство Древней Руси, и пространство со­временной России, и пространство Запада в его отношении к древней и современ­ной России. Граница пространства одновременно служит и границей определен­ной семиосферы, входящей как составная часть в состав более сложной. Первое правильнее было бы назвать пространством самобытной, хотя и ошибающейся жизни, замкнутой во временной перспективе. Жизнь эта насильственно прервана. Второе, современное, эсхатологично, отмечено признаками творящейся катастро­фы, но в то же время и попытками ее преодоления.

Локальное пространство философской публицистики славянофилов необхо­димо отделить от общего пространства публицистики в целом. Мы полагаем, что первое представляет собой самостоятельную, обособленную, замкнуто­разомкнутую часть второго. Вопрос о соотношении двух пространств (или целого и части) ни в литературоведении, ни в теории коммуникации еще даже не постав­лен. Общее пространство как раз и состоит из ряда таких частных, более или ме­нее отделенных друг от друга. Это соответствует структуре семиосферы. Но пра­вомерно ли дробить его на еще более мелкие части, или «локусы», отдельного журнала или публициста? Поскольку публицистическая коммуникация требует контакта двух и более субъектов, дискурс, личностный взгляд одного публициста,

не составляет отдельной части пространства. С журналом все сложнее. Журнал (или газета, альманах) предназначен для связи, для коммуникации. Поэтому не будет ошибкой выделить пространство отдельного издания. Вот только его обособленность, отдельность окажется очень условной в силу того, что он вовле­кается в общее «движение журнальной литературы» (Н.В. Гоголь). По крайней мере, в публицистике славянофилов можно анализировать лишь элементы общего пространства, внесенные отдельными изданиями, - настолько коротка была их публичная жизнь от замысла до запрещения

Рассматривая коммуникативные особенности философской публицистики славянофилов, мы не можем не затронуть и вопрос о художественности публици­стики.

Определим параметры коммуникативного пространства философской пуб­лицистики славянофилов. Так как в работах по теории коммуникации характери­стики коммуникативного пространства русской публицистики XIX в. отсутству­ют, нам придется выделить их самостоятельно, по аналогии с теми, которые при­няты для изучения современных СМИ.

Начнем с вопроса о степени информированности издателя, редактора, авто­ров. Нам важно знать, насколько большой информацией владеет издатель (редак­тор), прилагает ли он усилия для получения наиболее полной и объективной ин­формации, насколько сложно прохождение цензуры и насколько сильно искаже­ние первоначальных текстов и (или) идей.

Следующий параметр - получение информации читателем. Насколько про­сто или сложно написаны статьи, трудно ли их усваивать, насколько адекватно воспринимается направление журнала (или газеты) в целом. Чтобы ответить на последние вопросы, необходимо знать, какая аудитория у данного издания, кому оно адресовано, предполагает ли издатель придать ему направление, или это по­лучается случайно, или вообще общее направление отсутствует.

В.В. Гуленко выделяет четыре уровня коммуникативного пространства, подразумевая «уровень устойчивого информационного обмена, который отделен от других таких же уровней потенциальным барьером - энергией преодоления, то есть усилием, необходимым для перехода с уровня на уровень». Причем указан­ные Гуленко уровни распределяются по двум параметрам: протяженности про­странства и его плотности, т.е. проницаемости. Протяженность, дистанция варьи­руется от близкой до дальней. При близкой коммуникации затрагивается не более 8 человек, при дальней - неопределенное множество читателей. Проницаемость же позволяет существовать глубокой и поверхностной коммуникации. Для глубо­кой коммуникации требуется «плотный информационный обмен», вовлечение всей информации, которой обладает издатель и/ или автор. При поверхностной объем передаваемой информации снижается, он неполон. Поэтому и степень убе­дительности и доверительности издателя/ автора и соответственно степень убеж-

99 денности и доверия у читателей оказываются очень разными^[99].

Если справедлива гипотеза Гуленко и уровни коммуникации располагаются в коммуникативном пространстве по кругу, то отсюда следует возможность со­прикосновения различных локальных пространств и обмена информацией между

ними. Коммуникативный акт предполагает установление контакта между участ­никами коммуникации, обмен информацией, выводами, оценками. Причем ком­муникация может оказаться двусторонней (диалог, когда оба участника понимают друг друга) или односторонней (монолог) или (при непонимании или неполном понимании одним из участников) монолог и случайные реплики (ответы невпо­пад). Наконец, можно предположить и обоюдное непонимание. Тогда под вопро­сом оказывается сам контакт: он существует лишь на вербальном уровне, а не на уровне мысли. В таком случае приходится признать, что для коммуникации одно­го речевого взаимодействия мало и нужно взаимодействие суждений, понятий, мысли. А ведь существует также и такой феномен, как понимание с полуслова или даже без слов. Он возникает и в публицистике, когда автор опускает важные положения своего доказательства, рассчитывая на то, что читатель (или соучаст­ник спора) с ними знаком, они понятны ему без дальнейших разъяснений. Ком­муникативное пространство оказывается изначально структурировано.

Отдельно стоит сказать о таком параметре, как время, которое считают ат­рибутом коммуникативного пространства, называя «пространством времени» между двумя субъектами^[100]. Впрочем, подобное понимание справедливо только по отношению к длительности самой коммуникации. Если же мы говорим о со­держании коммуникации, о значениях передаваемого/воспринимаемого текста, время становится уже не коммуникативной, а смысловой категорией. Смешивать же коммуникативный и смысловой ряды нельзя, ибо они отражают разные реаль­ности. В коммуникативном пространстве время сближает, соединяет субъекты, существует, пока существует коммуникация и не прерывается контакт. В смысло­вом контексте время обладает независимостью, собственным содержанием, ока­зывается основой модализации, т.е. высказывания авторского отношения к проис­ходящему.

Коммуникативное пространство сближает коммуникативистику и семиоти­ку, поскольку любое пространство в той или иной мере семиотизировано, т.е.

включено в знаковую систему. В этом пространстве мы отыскиваем, прежде все­го, такие знаки, которые раскрывают свойства мира в целом. К таким знакам (точнее, к таким системам знаков) можно отнести матрицы.

В современной коммуникативистике сложились две концепции - «институ­циональных матриц» (С. Кирдина) и «коммуникационных матриц» (И. Дзялошин- ский), определяющих дальнейшее развитие общества.

В понятие «институциональная матрица» вкладывается представление о со­вокупности базовых государственных институтов общества в данный период. Это жестко связанная система, которая постоянно воспроизводится. Она инвариантна и включает в себя накопленный опыт общества, его знания, ценности, традиции, отчасти даже мораль и, таким образом, создает определенный стереотип мышле­ния, который признается и господствует в данном обществе. В социально­политической сфере существует два типа «матриц», как бы противостоящих друг другу, их различие - в «базовых социальных институтах, существующих незави­симо от культурного контекста», как бы вне цивилизационных форм. В тех обще­ствах, где тип институциональной матрицы совпадает, оказываются похожи и ба­зовые общественные институты¹⁰¹.

На основе существующих институциональных матриц, возникают матрицы коммуникационные, воссоздающие систему общественных связей и публицисти­ческой коммуникации «Коммуникационная матрица», конечно, соответствует уровню общественного развития - и политического, и экономического и нрав­ственного. Разумеется, моделей коммуникативных систем можно представить се­бе очень много. Но все они сводятся к трем типам: вертикальная, горизонтальная, гибридная. Вертикальная модель предполагает жесткое вертикальное подчинение субъектов коммуникации. Государство доминирует и контролирует коммуника­тивные процессы. Таким образом, право свободно выражать мнения отсутствует и даже не всегда признается государством. Подобная вертикальная матрица опреде­ляла отношения автора, издателя, редактора с государством и с цензурой в России

на протяжении всего XIX в. При горизонтальной модели отношения складывают­ся иначе. Субъекты коммуникации ведут себя как партнеры, между ними суще­ствует обратная связь, а создание / издание СМИ не представляет политической или административной, законодательной проблемы. Право на свободу слова и пе­чатизакреплено законодательно и неукоснительно соблюдается^[102].

Мы говорим о типе отношений, который навязывается властью журнали­стике, публицистике, культуре в целом. Чтобы применить понятие «коммуника­ционная матрица» к определенному направлению или органу печати следует саму концепцию расширить. Введем ряд параметров, касающихся содержания публи­цистических текстов, связанных с выявлением общественной/ социальной и фи­лософской позиции публициста/ журналиста/ издателя.

Прежде всего, отношение к власти. Здесь нужно различать отношение к принципу власти, к модели и к конкретному направлению в определенный пери­од. Отдельно следует говорить об исторических параллелях и оценках. Внутрен­няя жизнь печатного издания зависит также от отношения к читателям и сотруд­никам. Выделим и подход редактора к авторским текстам, степень вмешательства и допустимого редактирования, критерии отбора материала, присеем такой под­ход справедлив и для публицистики, и для собственно-литературного, художе­ственного текста. Очень важно осознание своего пути в публицистике и, соответ­ственно, особого направления издания. Коммуникационная матрица закладывает качественный, ценностный или коммерческий подход к изданию и публицистиче- скому/литературному творчеству. Она не определяет, какие ценности будет за­щищать публицист/писатель, но предполагает интерес либо безразличие к ним. Следующая позиция - отношение к общественным институтам (т.е. выбор ценно­стей из институциональной матрицы). От этого выбора зависит принятие или не­принятие общественной жизни и общественного мнения. Для философской пуб­лицистики особенно важно восприятие познания, его способов и целей, отноше­

ние к религии, к истории и историческому познанию. Матрица заставляет прибе­гать преимущественно к логическому или интуитивному, образному изложению.

Однако на самом деле действует не одна, а две матрицы - исходная, которая вопрошает, дает задания, предлагает определить позицию, сделать выбор, и трансформированная, заложенная в публицистическом тексте. Мы показываем далее в нашей работе формирование исходной и действие трансформированной коммуникационной матрицы в философской публицистике славянофилов: опре­деление приоритетов публицистики, формирование ценностей, передаваемых чи­тателю через текст. Нам представляется, что исходная коммуникационная матри­ца - набор определенных первоначальных условий, требований, параметров пуб­лицистики. Собственно содержание ее, наполнение зависит от направления изда­ния, от замыслов самого автора. Следовательно, исходная матрица лишь задает основные параметры, условия, а принять их, видоизменить или отвергнуть - дело публициста/писателя. Вероятно, исходная матрица представляет собой замкнутую и ограниченную систему. А трансформированная, принятая публицистом не толь­ко может, но и обязательно должна отличаться от исходной. Какие-то условия публицист не понял или не заметил, какие-то требования не выполнил, что - то сняла или исказила цензура. Но появляются и новые парадигмы и требования, производные от уже заданных.

Вернемся к вопросу о кризисном характере публицистики славянофилов. Кризис обусловлен тем, что традиционные российские матрицы уже не обеспечи­вали коммуникацию и связь между правительством и народом, между журналом и читателями. Но были и субъективные, внутренние причины кризиса. С одной сто­роны, славянофилы не полностью принимали существующую институциональ­ную матрицу, желали ее усовершенствовать и изменить. С другой, - отвергали вертикальную модель коммуникации. Они вынуждены были, конечно, считаться с ней, но даже в теории стремились к свободной литературе и журналистике (с пол­ной ответственностью автора за сказанное), к полной свободе совести - свиде­тельствуют о тяготении - по крайней мере, в теории - к горизонтальной системе.

Тем не менее, в личных отношениях между собой славянофилы не всегда могли выйти за пределы «вертикальной матрицы». В 1846 г. И. Аксаков почти оправды­вался в письмах родным за свою встречу с Белинским. Он очень остро чувствовал навязываемый семьей (скорее всего, именно Константином Сергеевичем) «деспо­тизм», отстаивая право самостоятельно определять круг своего общения. Но и сам порою проявлял нетерпимость в отношении не только оппонентов, но даже ис­толкователей славянофильского учения. Так, в 1873 г. он заставил П.И. Бартенева, издателя «Русского архива», вместе с очерком Э. А. Дмитриева-Мамонова о сла­вянофилах напечатать и свою полемическую статью, отстаивая авторитет стар­ших славянофилов от «посягательства» и модернизации. По мнению Аксакова, Дмитриев-Мамонов исказил смысл и характер русского направления.

Между тем, публикация статьи Мамонова и ответа Аксакова означала раз­межевание внутри самого кружка славянофилов. Позицию Мамонова, осудившего превращение «свободнейшего направления» в благонамеренную и патриотиче­скую доктрину, одобрил А.И. Кошелев (который в 1850 гг. был сторонником «просвещенной власти»), В.А. и Е. И. Елагины. Ответ Аксакова поддержали (еще до публикации) Ю.Ф. и Д.Ф. Самарины, кн. В.А. Черкасский. И те, и другие опи­рались на реалии сегодняшнего дня, действовали в соответствии с горизонтальной матрицей.

Коммуникационная матрица определяет и содержание «публицистических универсалий» в славянофильских текстах. Напомним, что публицистические уни­версалии - «инвариантные черты, константы [публицистики - В.Г.], которые в том или ином виде обязательно присутствуют в любой исторический период. Это шкала ценностей, оценочность, идеологема, образ автора»¹⁰³. Такая шкала ценно­стей возникает на основе определенных взглядов, системы ценностей, философ­ской или политической теории. Исследователи ограничивают ее категориями «свое - чужое», выступающими в роли стилистических оппозиций, объединяю­щих понятия, близкие по значению, но противоположные по смыслу. У славяно­

филов это, например, Запад - Россия, народное - ненародное, Православие - Като­лицизм, христианство - язычество и т.п. При постоянстве шкалы ценностей в пуб­лицистике славянофилов такая универсалия, как оценка, постоянно изменяется, она почти индивидуальна, подвижна. Западные ценности могут рассматриваться в публицистике славянофилов и как положительные, и - чаще всего - как отрица­тельные. Но даже в первом случае они не воспринимаются как свои, они включа­ются в более универсальную оппозицию — всемирное, общечеловеческое - наци­ональное, русское. Шкала ценностей, таким образом, остается постоянной, меня­ется лишь оценка, а «тип оценочности» остается прежний.

Следующая публицистическая универсалия - идеологема — интерпретирует­ся как целенаправленное воздействие публициста на аудиторию через систему идей¹⁰⁴. Нам следует уточнить и это определение, поскольку идеологема форми­руется за счет логической составляющей оценочности. В условиях коммуника­тивного кризиса, на который периодически накладывалась и кризисная коммуни­кация, идеологема сохранялась дольше, была более устойчивой и понятной, чем образ. Она очень быстро превращалась в стереотип, в клише, что облегчало даль­нейшее ее использование в текстах, весьма далеких от первоначальных посылок.

Система публицистических универсалий включает в себя также и образ авто­ра, создающийся за счет стилистических средств и подтекста. Мы не рассматри­ваем этот аспект специально, останавливаясь лишь на соотношении образного и логического в публицистическом тексте. Но вернемся к истокам, к началу кризис­ной ситуации.

2.