Смена мотива ностальгии мотивами примирения и прославления жизни

В творчестве Дон-Аминадо одним из центральных является сборник стихотворений «Накинув плащ» (1928). Это вторая книга стихов, вышедшая в эмиграции. В ней автор продолжает развивать мотивы, характерные для его прежнего творчества («Дым без отечества», 1921), но в целом стихотворения приобретают большую лиричность, едкий сарказм сменяется лиричной иронией.

В стихотворении «Татьянин день» (1926) доминируют мотивы ностальгии и воспоминания, которые вводятся в произведение путём отчетливого выделения деталей:

В кругу содвинутых бутылок

Наш глупый спор, российский спор,

Его поток и милый вздор,

Фуражки, сбитой на затылок,

Академический задор...

[Дон-Аминадо, 1994, с. 104]

Новые мотивы нанизываются на основной как поток ассоциаций, воспоминаний в порядке перечисления: воспоминание, молодость, утраченный и оставшийся навсегда в прошлом дом, старость. Символом утраченного дома выступает Москва. Автор часто упоминает московские реалии: «арбатские голуби», «парк Петровский», «Патриарший пруд», «московский ипподром» [Там же, с. 104], даже снег приобретает эпитет «московский», что подчёркивает особую важность Москвы как дома для лирического героя.

Мотивы в стихотворении связываются способом лексического параллелизма: анафора «ты помнишь» повторяется четыре раза. При этом в развитии основного мотива используется характерная трёхчастная композиция стихотворения: заданная в начале тема воспоминания получает свое развитие путем нанизывания боковых мотивов, третья композиционная часть представляет собой эмоциональное заключение: «коли не жить, так вспоминать» [Там же, с.

Таким образом, «настоящее» в финале стихотворения включает в себя и утраченное прошлое, молодость, и грядущую старость. Автор подчёркивает взаимосвязь этих этапов жизни сравнениями и противопоставлением:

.А парк Петровский

Сегодня тот же, что вчера.

Хрустит, как прежде, снег московский

У Патриаршего пруда.

И только старость из тумана За нами крадется, как тать.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 104]

В стихотворениях многих поэтов-эмигрантов мотивы воспоминания и ностальгии являются ведущими. Воссоздавая в своих произведениях образ России, поэты стараются его идеализировать; таким образом, на фоне эмигрантской жизни прошлая жизнь становится ещё более дорогой и милой, ещё острее ощущается боль от её утраты. В поэзии Дон-Аминадо символом родины становится Москва. Как уже было отмечено, московские реалии, детали жизни, воспроизводимые в памяти лирического героя, помогают нарисовать идеальную картину прошлой жизни. В эмигрантских стихотворениях Дон-Аминадо часто мелькают названия и других русских городов, таких как Елец [Там же, с. 111], Торжок [Там же, с. 135], Курск, Тула [Там же, с. 84] и др. Как отмечает Е. Н. Брызгалова, «названия русских городов - это следы прошедшей жизни, которая уже не вернётся» [Брызгалова, 2010, с. 38].

Аналогичную тенденцию находим в творчестве Саши Чёрного. Особое место в его эмигрантской поэзии занимает образ Петербурга. Этот город становится символом России, символом счастливой жизни, безвозвратно утраченного прошлого.

«цветёт и дышит перед входом», и даже «рёв полдневной пушки» [Чёрный, т. 2, 1996, с. 96] кажется ему весёлым.

Воспоминания о родине наполняют сердце лирического героя особым трепетом, и ему не хочется расставаться с Петербургом: в своей памяти он не спеша идет по главному проспекту города, наслаждаясь каждым шагом и любуясь каждой деталью. Неспешность любования городом подчеркнута на лексическом и пунктуационном уровнях стихотворения. Поэт использует слова, имеющие общую сему «неторопливость»: «ленивый чад», «рыщешь- свищешь», «плывешь», «идешь-плывешь», «протяжно цокают копыта» [Там же, с. 96-97] и т.д. Неторопливо и само повествование в произведении: автор часто использует знаки тире и многоточия (пять и семь раз соответственно), словно замедляя с помощью этих пауз темп прогулки по любимому городу и продлевая наслаждение любованием его пейзажами.

Поэт Н. Я. Агнивцев, печатавшийся в «Сатириконе» и «Новом Сатириконе», эмигрировал из России в 1921 г. В эмиграции он пробыл недолго и в 1923 г. вернулся на родину. Однако за столь небольшой период жизни в эмиграции поэт создал сборник стихов, вышедший в 1923 г. в Берлине под названием «Блистательный Санкт-Петербург». Как несложно понять из названия книги, она посвящена Петербургу, поэт воспевает его красоту и изящество, тоскуя по нему, ведь именно этот город для него ассоциируется с родиной.

Сборник «Блистательный Санкт-Петербург» открывает одноименное стихотворение, его можно трактовать как своеобразный эпиграф к книге, который гласит:

И вот «на ты» я с целым миром!

И, оглядевши все вокруг, Пишу расплавленным Ампиром На диске солнца: «Петербург».

[Агнивцев, 1989, с. 7]

Поэт таким образом провозглашает неоспоримое величие Петербурга перед всеми красотами мира, воспевает его красоту и заявляет о своей безграничной любви к родному городу. Стихотворения сборника насыщены реалиями петербургской жизни, характерными деталями, пожалуй, нет таких достопримечательностей, о которых бы не вспомнил поэт в эмиграции. В стихах Агнивцева находим Летний сад, Невский проспект, Петропавловскую крепость, дворцы, памятники Петру I, А. С. Пушкину, М. Ю. Лермонтову и т.д. Если любовь Саши Чёрного и Дон-Аминадо наполнена трепетом и грустью, то у Агнивцева это пылкая и страстная любовь, в его стихотворениях изобилуют восклицательные конструкции, выражающие восторг и безграничную любовь к Петербургу:

Ты всех прекрасней - несравнимый

Блистательный Санкт-Петербург! («Странный город»)

[Агнивцев, 1989, с. 13]

Ах, Петербург, красавиц «мушки», Дворцы, каналы, Невский твой! И Александр Сергеич Пушкин

У парапета над Невой!.. («Санкт-Петербург»)

[Там же, с. 16]

Как отметил В. Д. Фёдоров, «Агнивцев относился к Петербургу как к любимой женщине. Он не просто любил, - он поклонялся, боготворил, жил и дышал этим городом, всем, что было как-то связано с ним» [Фёдоров, 1989, с. 63].

Мотив памяти тесно сопряжен в творчестве поэтов-эмигрантов с идеализацией прошлых лет. Эту особенность верно подметила А. А. Ахматова: «вы заметили, что с ними со всеми происходит в эмиграции? Пока Саша Чёрный жил в Петербурге, хуже города и на свете не было. Пошлость, мещанство, смрад. Он уехал. И оказалось, что Петербург - это рай. Нет ни Парижа, ни Средиземного моря - один Петербург прекрасен» [Тименчик, Хазан, 2006, с. 30]. Эти слова характеризуют не только

особенность творчества С. Чёрного, их можно спроецировать и на произведения других поэтов. Так, например, в дореволюционной поэзии Дон-Аминадо образ родины не только не воспевается, он практически не представлен, даже в патриотической лирике военных лет (сборник «Песни войны»).

В стихотворении Дон-Аминадо «Монолог» (1926) звучит мотив утраченной и пропавшей молодости, которую нельзя вернуть и которая прошла напрасно, «погибла»:

Зажглась наша молодость

Свечой яркого воска,

А пропала наша молодость, Погибла, как папироска...

[Дон-Аминадо, 1994, с. 106]

Лирический герой смотрит из настоящего в прошлое и оценивает свою молодость. К основному мотиву ушедшей юности присоединяется мотив не сожаления и печали, но осуждения:

Развеялся во все стороны

Наш прах неизбывно.

Не клюют его даже вороны,

Потому что им противно.

[Там же, с. 106]

Юношеские идеалы и стремления теперь воспринимаются лирическим героем по-другому: наступает разочарование, герой с иронией вспоминает своё прошлое.

Упомянутые московские реалии, символизирующие дом, характерны в основном для стихотворений 1926 г. В стихотворениях этого периода в творчестве Дон-Аминадо основным становится мотив дома. Причем дом подразумевается не абстрактный, а конкретизированный, детализированный. Дом - это Москва.

В некоторых стихотворениях мотив дома расширяется от пределов Москвы до всей России, такое широкое понимание родины будет развиваться впоследствии в стихотворениях 1927 г.

В стихотворении «Бабье лето» (1926) основным является мотив ностальгии. Бабье лето в сознании лирического героя ассоциируется с родиной, Россией. Понятие родины предельно расширено: от узких рамок Москвы до всей необъятной России. Такого лета, как в России, нет нигде. В эмиграции герой особо остро ощущает любовь к родине:

Нет даже слова такого

В толстых чужих словарях.

Август. Ущерб. Увяданье. Милый, единственный прах.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 111 ]

К основному мотиву ностальгии присоединяется вторичный мотив эмиграции. Лирический герой осознает безысходность ситуации, невозможность попасть на родину:

Эх, если б узкоколейка

Шла из Парижа в Елец.

[Там же, с. 111 ]

Как отмечает В. И. Коровин, «вызывая в душе читателей образ России, Дон-Аминадо, с одной стороны, как бы сберегал для них прошлое, которое всех воспитало и взрастило, а с другой - скорбел вместе с ними о том, что оно кануло безвозвратно» [Коровин, 1994, с.

Грустью и скорбью пронизано стихотворение «Без заглавия» (1926). Мотив ностальгии в нём является основным, ему сопутствуют вторичные мотивы воспоминания, приближающейся старости, приятия жизни. Стихотворение начинается строкой: «Я люблю осенний дождь.» [Дон- Аминадо, 1994, с. 98]. Лирический герой под звуки дождя с тихой грустью вспоминает «юность туманную». Но постепенно тихая грусть сменяется

просветленной радостью, вызванной осознанием того, что жизнь несмотря ни на что прекрасна:

Я люблю, когда земля

Пахнет влагой дождевою. Нет! Люблю осенний дождь, Уж за то, что он осенний.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 99]

От грусти лирический герой приходит к совершенно противоположному чувству - радости. Эта антитеза заявлена в названии стихотворения. Автор назвал его «Без заглавия», что уже содержит в себе противоречие, ведь заглавие у него всё-таки есть. Такое противоречивое название акцентирует внимание читателя на том, что жизнь сама по себе сложна и может вызывать разные чувства и эмоции. И однозначное восприятие жизненных явлений (даже если это всего лишь осенний дождь) невозможно. Таким образом, в качестве бокового можно выделить мотив перемен, изменений в жизни.

В стихотворениях 1927 г. мотив дома эволюционирует в мотив бездомности и странничества, при этом дом предстает уже не конкретным, а неким абстрактным понятием, символизирующим собой прочность бытия и самоутверждение личности. «Дом является важным пространственным мотивом , в доме «человек чувствует себя хорошо, уютно, счастливо» [Доманский, 2001, с. 37-38], соответственно отсутствие дома и мотив бездомности символизируют бесприютность и несчастье лирического героя.

В стихотворении «Сентиментальная запись» (1927) по-прежнему звучит мотив воспоминания и ностальгии («Садись и давай вспоминать, перелистывать / Знакомую повесть главу за главой», [Дон-Аминадо, 1994, с. 95]), но он уже уходит на второй план и становится не основным, а вторичным. Основной мотив - мотив старости (ранее по преимуществу боковой). Символом старости выступает образ осени:

Шуми, моя осень, заветными шумами,

Холодные слёзы на землю пролей, И грустно отсчитывай капельки малые Над бедной, над временной кровлей моей.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 94-95]

Нанизывается мотив грусти, уныния. Осенний дождь символизирует поздние слёзы, которые проливает лирический герой, вспоминая «знакомую повесть» своей жизни.

В стихотворении нет никаких образов и реалий, обозначающих собой дом, но есть одна строка, указывающая на то, что у лирического героя нет постоянного дома, он странник в этой жизни: «над бедной, над временной кровлей» [Там же, с. 95]. Так, мотив утраченного дома эволюционирует в мотив странничества и бесприютности.

В этом стихотворении мотивы связываются с помощью лексического параллелизма. Звучит повтор «шуми, моя осень».

Среди побочных мотивов оказывается мотив примирения с жизнью, смирения перед судьбой. Лирический герой готов принять всё, что ему уготовано, и не пытается жить прошлым, поэтому мотив воспоминания и ностальгии утрачивает свое основное, стержневое значение:

Ты видишь, покорно, смирясь и не жалуясь, О прежнем, прошедшем, почти не скорбя, Стою на пороге и жду, и с улыбкою, Как добрый хозяин встречаю тебя.

[Там же, с. 95]

Примечательно то, что лирический герой не называет себя «добрым хозяином», а лишь сравнивает себя с ним («как добрый хозяин»). Это ещё раз свидетельствует о том, что он не ощущает себя хозяином своей жизни и является странником, который не может быть хозяином уже потому, что у него нет и собственного дома, постоянного тихого пристанища.

Мотив бесприютности, бездомности является весьма типичным для творчества поэтов-эмигрантов. Понятие дома напрямую сопряжено с

родиной, которая безвозвратно утрачена. Жизнь в эмиграции - это временное пристанище, которое по воле судьбы становится постоянным. Таким образом, дом оказывается навсегда потерян, вернуться в него можно лишь в воспоминаниях: «На миг забыть - и вновь ты дома» [Чёрный, т. 2, 1996, с. 63]. Дом у С. Чёрного ассоциируется с прошлым, практически можно поставить знак равенства между понятиями «дом» и «родина». Для поэта дом - это «тучные скирды», бор, болотце, сады, «дремлющая опушка», - всё то, что неразрывно связано с родиной, полюбившимися сердцу пейзажами.

Но весьма сурово и отрезвляюще звучат последние строки стихотворения «На миг забыть - и вновь ты дома»:

Очнись. Нет дома - ты один

И месяц, строгий и чужой,

Встаёт над дальнею межой.

[Там же, с. 63-64]

Для лирического героя Георгия Иванова жизнь в эмиграции представляется угрюмой и беспросветной. Его дом навсегда остался в России. Как отметил В. С. Баевский, Г. В. Иванов, в сравнении с другими поэтами-эмигрантами, « с наибольшей силой выразил настроение обречённости» [Баевский, 1996, с. 215]. Возвращение на родину и возможность хоть на миг очутиться в родном доме кажутся ему настолько нереальными, что нет смысла даже мечтать об этом:

Но что мне просить у Бога -

И бессмыслица и грех. («Я хотел бы улыбнуться») [Иванов, т. 1, 1993, с. 388]

Несмотря на то, что желания лирического героя не представляют собой ничего необычного или чрезмерно недостижимого («то, что есть почти у всех» [Там же, с. 388]), они кажутся ему недостижимыми. Думается, это связано с тем, что дом и родина навсегда утрачены для поэта, а Россия уже никогда не будет прежней. Осознавая это, Г. В. Иванов не строит иллюзий и даже мечты о доме оказываются робкими и несмелыми.

К мотиву бездомности в стихотворениях Г. В. Иванова присоединяется мотив усталости от скитаний, от бесприютности. Дом ассоциируется у лирического героя не только с родиной, но и с отдыхом, прежде всего, духовным. Жизнь в эмиграции оказывается настолько тяжелой, именно с духовной точки зрения, что герой начинает забывать о том, что такое искренняя радость и улыбка: «Я хотел бы улыбнуться, / Отдохнуть, домой вернуться.» [Иванов, т. 1, 1993, с. 388].

У Дон-Аминадо мысли о родине, о прежнем доме исполнены теплоты и любви, тон стихотворений преимущественно грустный, но это светлая грусть. В то время как в поэзии Г. В. Иванова мысли о доме, воспоминания о родине, как правило, представлены в мрачном свете. Лирический герой постоянно осознанно обрывает свои воспоминания, напоминая сам себе о том, что родина потеряна безвозвратно: «Никогда не вернемся домой» [Там же, с. 336] («Потеряв даже в прошлое веру.»).

Г. Иванов ощущает себя в этом мире не просто бездомным, но можно сказать даже - потерянным. Настоящее для него безрадостно, беспросветно и угрюмо, будущее - бессмысленно, и даже прошлое не согревает душе, потому что он потерял в него веру:

Потеряв даже в прошлое веру, Став ни это, мой друг, ни то, - Уплываем теперь на Цитеру В синеватом сияньи Ватто.

[Там же, с. 336]

Так, к мотиву бездомности присоединяется мотив неопределенности. Эмигранты настолько неуверенно ощущали себя в современном им мире, чувствовали свою оторванность от родины и ненужность в Европе, что постоянно возникали вопросы: кто такой эмигрант и как ему жить в этом мире.

Дон-Аминадо «покорно, смирясь и не жалуясь» [Дон-Аминадо, 1994, с. 95] принимает жизнь, понимая свое бесприютное положение эмигранта. Он

сделал для себя главный вывод: жизнь, несмотря ни на что, продолжается, поэтому нужно отыскать в себе силы не только жить дальше, но и найти какие-то радости в повседневном быту.

Но всё же вопрос «кто такие эмигранты?» вставал в творчестве многих писателей. Как было отмечено выше, Г. В. Иванов воспринимает себя и всю эмиграцию как «ни это и ни то» [Иванов, т. 1, 1993, с. 336]. В стихотворении «Голос обывателя» (1923) Саша Чёрный тоже задавался вопросом о том, что же такое эмиграция:

Особая ли нация?

Отбор ли лучших людей?

Или каждый эмигрант - злодей?

[Чёрный, т. 2, 1996, с. 132]

Ответов на этот вопрос может быть очень много: «Спорящих было двенадцать, / Точек зрения - двадцать» [Там же, с. 132]. Безусловно, эти споры могут быть бесконечными, но С. Чёрный приходит к одному существенному выводу. По сути, не так уж и важно, кто такие эмигранты, какими их видят остальные люди и как к ним относятся. Важно то, что жизнь в эмиграции всем дается с трудом и больше похожа на существование:

Но судить нам друг друга нелепо,

И так живется, как в склепе.

[Там же, с. 133]

Весьма интересное и необычное развитие мотивы бездомности и неопределенности получают в лирике В. Ф. Ходасевича. Поэт находит единый метафоричный образ, который соединяет в себе и тему бездомности, бесприютности и ответ на вопрос, кто же такой эмигрант. Этим образом становится слепец. Стихотворение «Слепой» (1922-1923) состоит всего из девяти строк, но в них создан собирательный образ эмигранта и звучат основные мотивы, характерные для творчества многих поэтов- современников В. Ф. Ходасевича.

В первых строках стихотворения мотивы странничества и бесприютности заявлены как основные: «Палкой щупая дорогу, / Бродит наугад слепой» [Ходасевич, т. 1, 1996, с. 251]. Жизнь эмигранта

представляется Ходасевичу блужданием наугад. При этом эмигрант, как слепой, не видит вокруг ничего, современная жизнь и окружающие его реалии остаются незамеченными. Его сознание полностью погружено в воспоминания о прошлом. Так, поэт вводит в стихотворение мотив воспоминания и тему родины:

А на бельмах у слепого

Целый мир отображен: Дом, лужок, забор, корова, Клочья неба голубого - Всё, чего не видит он.

[Там же, с. 251 ]

Образ дома неразрывно связан с картинами родной природы, впрочем, это весьма типичный ассоциативный ряд (у Дон-Аминадо: «запахи пыльной травы», «небо густой синевы», «сад с прудом» [Дон-Аминадо, 1994, с. 111]; у С. Чёрного: «дальние пруды», «плеск речонки» [Чёрный, т. 2, 1996, с. 63] и т.д.).

Жизнь всех эмигрантов разделилась на «до» и «после», на «здесь» и «там». «Здесь», в эмиграции, они ощущают себя бесприютными странниками, «там», на родине, навсегда остались в прошлом дом, счастье, вера в лучшее. А между этими «здесь» и «там» целая пропасть. К. Д. Бальмонт в своём стихотворении «Здесь и там», которое входит в состав поэмы о России «В раздвинутой дали», как нельзя лучше выразил этот разрыв, который разделил жизнь многих русский людей на две части. Стихотворение построено на антитезе, поэт постоянно противопоставляет Париж и Россию. Париж ассоциируется у лирического героя с гулом, вихрем и рокотом, которые наполняют жизнь беспокойством и суетой. Родина же

предстаёт как безмятежное «безбрежное поле, бездонная тишь» [Бальмонт, т. 4, 2010, с. 42].

Лирический герой понимает, что безмятежное счастье на родине утрачено безвозвратно, но в своих мечтах он всё равно возвращается к ней и, ощущая свою бесприютность в этом мире, просит Бога лишь об одном:

Молю Тебя, Вышний, построй мне дорогу,

Чтоб быть мне хоть мёртвым в желаемом там.

[Там же, с. 43]

Таким образом, для творчества многих поэтов-эмигрантов наряду с мотивами дома, воспоминаний и ностальгии становятся основными мотивы бездомности, странничества, бесприютности и неопределенности. Несмотря на то, что в творчестве разных поэтов эти мотивы имеют свои особенности развития, объединяет их то, что они всегда неразрывно связаны с темой родины. Стихотворения же Дон-Аминадо от лирики его современников отличает то, что именно в его творчестве появляется мотив приятия жизни, смирения, который позднее получит своё развитие и эволюционирует в мотив прославления жизни.

Образ родины в стихотворениях Дон-Аминадо всегда ассоциативен: «достаточно сознанию зацепиться за что-то знакомое, как тут же выстраивается целая цепочка видений, иногда удалённых от первоначального» [Брызгалова, 2006, с. 66]. В стихотворении «Голубые поезда» (1927) такой деталью, за которую «цепляется» сознание лирического героя, являются поезда. В этом стихотворении мотив ностальгии взаимосвязан с мотивом дороги:

Ах, шестое это чувство,

Чувство рельс, колёс, пространства,

То, что принято у русских Называть манящей далью.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 120]

Примечательно то, что чувство дороги, «манящей дали» ассоциируется у героя именно с русским восприятием жизни. Нейтральная деталь парижской жизни вызывает целый поток ассоциаций. Мотив ностальгии обретает особое звучание, наполненное трагизмом: тоска по родине настолько сильна, что даже абсолютно чужие, неродные предметы вызывают воспоминания о России. Глядя на французские поезда, герой мысленно представляет себе российские дороги и города.

В стихотворении «Города и годы» (1927) ассоциацию с родиной вызывает запах снега, основным является мотив воспоминания. Но в данном произведении это воспоминание приобретает некую особенность: лирический герой вспоминает то, что никак не может вспомнить.

Но один есть в мире запах

И одна есть в мире нега:

Это русский зимний полдень,

Это русский запах снега.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 90]

Вторичный мотив ностальгии интересен тем, что лирический герой пытается воссоздать в своём сознании образ родины на основе русских, родных запахов. Каждый город: Лондон, Неаполь, Гамбург, Севилья, Париж - имеет свой запах, который легко представляется героем. Эти запахи легко описать, их можно почувствовать, лишь подумав о них. Но «русский запах снега» не удается вспомнить:

Лишь его не может вспомнить

Сердце, помнящее много. [Там же, с. 90]

Таким образом, подчеркивается трагическая оторванность лирического героя от своей родины: в его памяти воспоминания о чужих, неродных городах оказываются свежее, ярче и подлиннее, чем представления о родине. Возможно, утрата «запаха» родного русского снега означает и утрату родины как таковой. Нанизывается мотив бездомности и бесприютности. Также в стихотворении вторичными являются мотивы времени: прошлого и

будущего. Запах русской зимы навсегда остался в прошлом, его уже не вспомнить и не почувствовать лирическому герою. А впереди ждёт старость:

И уже толпятся тени

У последнего порога.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 90]

Но нельзя сказать, что в этих строках звучит безысходность и уныние, скорее это некая сентенция, жизненный итог: так должно быть. Эти строки стоят в сильной позиции, завершают стихотворение. В них нет протеста и отчаяния, в них слышно примирение с законами жизни.

Мотивы в стихотворении связаны синтаксическим и лексическим параллелизмом. Можно выделить также тематический параллелизм: вторая часть стихотворения, в которой говорится о русских запахах, противопоставляется первой части, где речь идёт о чужих городах.

Стихотворение «Города и годы» привлекает внимание тем, что в нем, пожалуй, впервые в творчестве Дон-Аминадо, получает развитие мотив забывания, который становится оппозиционным мотиву памяти. Со временем воспоминания лирического героя становятся всё менее уловимыми.

Стоит отметить, что этот мотив, как и мотив памяти, является сквозным для поэзии русского зарубежья. Так, например, важное место этот мотив занимает в творчестве С. К. Маковского. В стихотворении «Гавань» лирический герой С. К. Маковского вспоминает родной город. Несмотря на то, что он помнит многие детали («скалистый берег», «черепицей крытые дома», «мачты плосконосых каравелл» [Мы жили ... , кн. 1, 1995, с. 116]), образ знакомого города его память воспроизводит с трудом:

Сквозь туманы город дальний снится.

Где, когда? - припомнить не могу. [Там же, с. 116]

И даже родной язык кажется странным и забытым: «Слышу песню на каком-то странном, / на давно забытом языке» [Там же, с. 116].

В стихотворении С. К. Маковского «Сочельник» мотив забывания неразрывно связан с памятью. В сочельник лирический герой вспоминает

своё ушедшее прошлое, «привиденья сердца» [Мы жили ... , кн. 1, 1995, с. 125]: юность, любовь, Россию. В забывании самого дорого, самого родного есть скрытое противоречие. С одной стороны, память о родине - это то единственное, что вдохновляет в жизни, что придает сил. Но с другой стороны, именно эта память постоянно заставляет думать о том, как безрадостна жизнь в эмиграции. Возможно, забывая, или намеренно пытаясь забыть родину, лирический герой просто пытается не тревожить раны прошлого, утихомирить, убаюкать тоску по родине:

Тишиной себя баюкаю заветной, помня всё, всё забываю я

в этом сне без сна, в печали беспредметной,

в этом бытии небытия.

[Там же, с. 125]

Лирический герой Г. В. Иванова постепенно забывает Россию. В стихотворении «Закроешь глаза на мгновенье.» в его памяти ещё возникает образ родины, но он становится весьма смутным и почти неуловимым, он вспоминает «какое-то дальнее пенье, какую-то смутную дрожь» [Иванов, т. 1, 1993, с. 275]. В этом произведении мотив воспоминания является основным, в то время как ему сопутствует вторичный мотив забывания.

Однако в творчестве автора прослеживается эволюция от частичного забывания, до полного забвения родины, намеренного отказа от воспоминаний о ней:

Нет в России даже дорогих могил, Может быть, и были - только я забыл. Нету Петербурга, Киева, Москвы - Может быть, и были, да забыл, увы.

[Там же, с. 382]

В сознании лирического героя возникают образы родных городов, но он заставляет себя не думать о них. В этом стихотворении мотив забывания становится основным. Страна, которая когда-то была родной, никогда не

станет прежней, поэтому лирический герой Г. В. Иванова предпочитает не беспокоить свою память понапрасну, родина навсегда осталась в прошлом.

В лирике С. Чёрного мотивы памяти и забывания оказываются неразрывно связанными, как и у Дон-Аминадо. В стихотворении «Пустырь» (1930) лирический герой Саши Чёрного оказывается на заброшенном пустыре, куда случайно забрёл на прогулке. Пустырь является метафорой России. Раньше здесь был завод, оживлённое место, теперь же - заброшенное пепелище, пустыня. Также и Россия, после революции и гражданской войны, предстаёт в сознании поэта разорённым пепелищем.

Однако лирический герой не сразу понимает, почему этот пустырь его привлекает, что он ему напоминает. Кажется, что он забыл что-то очень важное, о чём никак не может вспомнить. Но единственная деталь вызывает в памяти героя целый поток ассоциаций. Увидев несколько цветков чертополоха, он вспоминает «забытые края»:

О многом я забыл - как все мы позабыли, -

Они помогут вспомнить.

[Чёрный, т. 2, 1996, с. 295]

Лирический герой Саши Чёрного не пытается намеренно забыть о родине. Наоборот, он с радостью обнаруживает в своей памяти милые сердцу образы.

В результате мы видим, что пара мотивов память / забывание представляют собой некий синтез в творчестве писателей эмигрантов. И, в частности, в поэзии Дон-Аминадо, эта пара мотивов имеет важное значение. Можно сказать, что мотив забывания обозначает собой некий переходный этап в творчестве, когда мотивы ностальгии и воспоминаний уходят на второй план, уступая место мотиву прославления и приятия жизни.

В стихотворениях 1926 г. мотивы ностальгии и грусти являются основными, но всё же в некоторых из них намечается отход от этой тенденции, который получит своё наиболее полное развитие в произведениях

последующих лет. Так, в стихотворении 1926 г. «Призыв к бодрости» основным становится мотив утверждения жизни:

Человек, не вешай нос

Ни на квинту, не иначе.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 107]

Мотив эмиграции становится боковым, причём лирический герой принимает жизнь такой, какая она есть, он готов смириться с тем, что ему приходится жить в чужой стране. Определяющей становится не чужая страна, а жизнь: главное - жить: «И не так уж тесен мир, / Чтобы в нём не поместиться» [Там же, с. 107].

Лирический герой иронизирует над своими соотечественниками- эмигрантами, которые упиваются своим горем: «А затем. ведь ты ж не сыр, / Чтоб слезой своей гордиться!» [Там же, с. 107].

Жизнь продолжается, ещё рано ставить точку, нужно набираться сил и жить дальше. Так, в качестве вторичного появляется мотив будущего, пусть и не самого прекрасного:

Это значит, что игра

Не дошла ещё до точки. [Там же]

Намеченная тенденция примирения с жизнью постепенно перерастает в творчестве Дон-Аминадо в провозглашение жизни. Жизнеутверждающие мотивы наиболее характерны будут для стихотворений 1928 г., но также они звучат и в некоторых произведениях 1927 г.

В стихотворении «Мадригал» (1927) доминирует мотив жизни в настоящем:

Не надо ангелов, ни неба, ни алмазов.

Я жить хочу сегодня, и сейчас!

[Там же, с .95]

Мотив воспоминания становится вторичным, он не доминирует в стихотворении. Лирический герой отказывается жить прошлым, воспоминаниями. Прошлое следует воспринимать как данность, без которой

невозможны ни настоящее, ни будущее. Это всего лишь прошлое, о котором не стоит сожалеть и грустить:

Нам всё равно. Пусть будет то, что будет.

Нам всё равно. Нам прошлого не жаль.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 96]

Мотивы связываются с помощью лексического параллелизма: автор использует кольцевую композицию, которая весьма характерна для многих его стихотворений. Жизнеутверждающий мотив, заявленный в начале стихотворения, осложняется боковыми мотивами и, становясь замыкающим, приобретает новые, обогащающие его смыслы.

В стихотворениях 1927 года лишь намечаются жизнеутверждающие, оптимистичные мотивы. Некоторые стихотворения по-прежнему сохраняют тон грусти, уныния, утраты. В стихотворении «Жили-были» (1927) к мотивам уныния и потерь добавляется авторская ирония:

Только жили, только были,

Что хотели, не смогли, Говорили, что любили, А сберечь, не сберегли.

[Там же, с. 101 ]

Прошлая жизнь практически приравнивается к существованию («только были»), всё осталось в прошлом. Всё самое лучшее прошло, от него ни капли не сохранилось в настоящем.

В стихотворениях 1928 г. по-прежнему в большинстве случаев основным является мотив воспоминания. Но если раньше этот мотив сопровождался боковыми мотивами утраты, грусти, тоски, то теперь автор призывает к исцелению от беспросветного пессимизма. Таким образом, лирический герой эволюционирует от грусти и тоски к смиренному приятию жизни, а затем к прославлению жизни, оптимизму.

В стихотворении «Накинув плащ» (1928) лирический герой, не отказываясь от прошлого, прославляет будущее. Если раньше мотив

будущего был окрашен грустью и унынием, то теперь будущее - это возможность жить новой жизнью, взяв всё лучшее из прошлого:

Вообразим, что мы, как прежде, юны, Что нам, как прежде, многое дано! .быть может, лучшие турниры Ещё нам только завтра предстоят?! Пора давно уныние отбросить, Сомнение, как падаль, отшвырнуть.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 86]

Этому стихотворению автор придавал программный характер (им открыт и назван сборник). Это своеобразный итог, к которому приходит лирический герой в результате своих поисков. В стихотворении заявлены основные мотивы всего сборника: ностальгия, странничество, воспоминание, будущая жизнь.

«Плащ» приобретает символическое значение. Теперь это не только символ странничества. Если раньше лирический герой ощущал себя «гостем случайным», скитальцем, нашедшим пристанище «под временной кровлей», то теперь образ странника становится притягательным для героя. Плащ - это не только плащ бродяги, но и «Чудесный плащ любовника, героя, / Веселого хозяина пиров, / Капризный плащ беспечного бродяги.» [Там же, с. 86].

Странничество становится прекрасным в понимании героя. Для него это возможность наслаждаться жизнью, увидеть её в разных проявлениях. Так, плащ становится символом новой жизни, а его значение приближается к маске: накинув плащ «особого покроя» можно стать особым, другим человеком, словно надев маску, попробовать прожить жизнь по-новому и проявить себя с другой стороны, найти в себе самом нечто ранее неизвестное, непознанное.

Мотив воспеваемого прекрасного будущего является доминирующим в стихотворении. К нему примыкают мотивы воспоминания, странничества, молодости. Мотив ностальгии становится вторичным, звучит менее

отчетливо, чем прежде. В этом стихотворении проявляется тенденция сознательного отказа от ностальгического настроения. Лирический герой призывает «уныние отбросить», перестать грустить, освободиться «от кручины злой» [Дон-Аминадо, 1994, с. 86].

Мотивы связываются лексическим параллелизмом, и в стихотворении опять присутствует характерное для произведений Дон-Аминадо кольцевое построение (повторяется строка «накинув плащ.»). Как уже было отмечено, в целом тон повествования меняется на более оптимистичный, что отражается на интонации стихотворения. Мотивы развиваются в предложениях с однообразно восклицательной интонацией. Такой способ связи мотивов Б. В. Томашевский называет интонационным параллелизмом.

Стихотворение «Сентябрьские розы» (1928) созвучно стихотворению «Сентиментальная запись» (1927). Автор вновь сравнивает наступающую старость с осенью, молодость же - с уходящим летом. В стихотворении 1928 г. видна эволюция лирического героя: мотив грусти и уныния уходит на второй план, намечается линия прославления жизни. Лирическому герою открывается тайна бытия: жизнь прекрасна. Он со сладостью покоряется вечному ходу времени:

И сердце впервые постигнет Покорности жуткую сладость, Но только иную, чем знала, Чем ведала юность твоя.

[Там же, с. 91]

Старость - это не только увядание и приятие жизни, но это осознание своего жизненного опыта, это мудрость и новый взгляд на мир.

Эмоциональным по своей окраске, воспевающим жизнь предстает стихотворение «Весенний пролог» (1928). Забытая весна, которая должна вот-вот наступить, словно готова ворваться в жизнь и заполнить своей свежестью и солнцем всё вокруг. Осень, олицетворявшая в прежних стихотворениях старость и приближающуюся смерть, исчезает. Лирический

герой полон надежд на будущее. Весна ассоциируется с новой жизнью, новыми возможностями для человека. Мотив радостной жизни в будущем становится основным:

Погоди. Не плачь. Терпение! Мир воспрянет ото сна. Скоро будет наводнение, Равноденствие, весна.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 117]

Эти строки, начинающие стихотворение, задают радостный, обнадеживающий тон всему произведению. Связь мотива весны и обновления в природе с мотивом обновления человеческой жизни осуществляется с помощью тематического параллелизма:

Так ужели исключение

Станешь ты собой являть?

[Там же, с. 118]

Если в природе каждый год происходит обновление с наступлением весны, то почему этого не может быть в жизни человека? Лирический герой настроен оптимистично и готов ждать эту спасительную весну: «Только чуточку терпения, / Только малость подождать!..» [Там же, с. 118].

Доминирующим становится мотив ожидаемой радости, обязательного прекрасного будущего. Лирический герой верит, что счастье ещё возможно. При этом он не считает трагедией жизнь в эмиграции, не терзает себя тяжёлыми мыслями о дальнейшей судьбе России и своей собственной. Поэт пытается поделиться этим чувством легкости и воодушевленности со своими читателями, и даже описание весны в его стихотворении становится весёлым и предельно простым: «и, как дура, кошка врежется, / То есть втюрится в кота», «через лужу, важно хлюпая, / Гусь с гусыней проплывёт» [Там же, с. 117-118]. Эту особенность Дон-Аминадо использовать в поэзии простые образы из жизни, «или даже не жизни, а быта» [Адамович, 2002, с. 102] верно подметил Г. Адамович: «он не боится слов самых прозаических и

обыденных» [Адамович, 2002, с. 102]. Они лишь помогают Дон-Аминадо создавать более яркие и живые образы.

Мотив процветающей жизни, природы звучит в стихотворении «Гроза» (1928). «Бурный, летний ливень» обновляет не только природу, он вселяет бодрость и надежду в сердца людей, словно призывая к жизни. Гроза является своеобразным символом очищения, отказа от прошлого, точкой отсчета новой жизни - яркой, свежей, бодрой:

И невольно в каждом сердце

Что-то вздрагивает сразу, Сладкой мукой наполняет До предела, до отказу, И оно безмерно бьётся.

[Дон-Аминадо, 1994, с. 98]

Ливень очищает «дивную даль» голубого неба, а вместе с ней и души людей. Мотив надежды на светлое, новое будущее является замыкающим в данном стихотворении.

Если в первых стихотворениях сборника «Накинув плащ» жизненное кредо лирического героя можно было обозначить словами из стихотворения «Татьянин день» (1926): «Коли не жить, так вспоминать» [Там же, с. 104], то теперь в лирике Дон-Аминадо воспоминания уходят на второй план, уступая место настоящей жизни.

Стоит отметить, что такой «призыв к бодрости» и приятие жизни является, пожалуй, исключительной особенностью творчества Дон-Аминадо. У многих его современников находим более пессимистичный взгляд на жизнь в эмиграции.

Так, в стихотворении В. Ф. Ходасевича «Из дневника» (1925) видим совершенно противоположный настрой и другую жизненную установку:

Пора не быть, а пребывать,

Пора не бодрствовать, а спать.

[Ходасевич, т. 1, 1996, с. 276]

Лирический герой Ходасевича не исключает того, что в жизни есть что- то стоящее («должно быть, жизнь и хороша» [Ходасевич, т. 1, 1996, с. 276]), но постоянная суета и мытарства души делают эту жизнь всё менее привлекательной для него. Поскольку эмигрантский быт ничуть его не прельщает, он предпочитает жить в забытьи. Таким образом, в стихотворении основным является мотив отказа от жизни, от её радостей и возможностей.

Если лирический герой В. Ф. Ходасевича предпочитает жить в полусне, полузабытьи, то у Г. В. Иванова мотив отказа от жизни получает ещё более суровое развитие. Сначала авторская позиция Иванова очень близка точке зрения Ходасевича: лирический герой Иванова, устав от жизни в Париже, мечтает о жизни в забытьи:

Так и надо - навсегда уснуть,

Больше ничего не надо.

[Иванов, т. 1, 1993, с. 256]

Герою хочется прожить так всю жизнь, «дремля в опьяненьи полусонном» [Там же, с. 256]. В данном стихотворении сон не предполагает смерть, это лишь возможность забыться и отдохнуть от мира. Однако постепенно лирический герой Г. В. Иванова начинает понимать безысходность и бессмысленность жизни. Возможность жить в забытьи уже не представляется выходом из этой ситуации. Жизнь в эмиграции нельзя назвать настоящей, возвращение на родину, в Петербург, невозможно. Поэт находит единственно возможный выход: «Закрыть глаза и больше не проснуться» [Там же, с. 280] («По улицам рассеянно мы бродим.»). Появление мотивов безысходности, умирания обусловлено «катастрофичностью мироощущения лирического героя» [Буслакова, 2009, с. 173].

Мотив отказа от жизни в творчестве Г. В. Иванова достигает своего апофеоза в стихотворении «Страсть? А если нет и страсти?..» (1930). Лирический герой приходит к пониманию того, что жизнь настолько

беспросветна, что в ней даже не за что зацепиться, даже призрачное счастье не может заставить героя радоваться жизни, потому что этого счастья нет:

Счастья нет, и мы не дети.

Вот и надо выбирать - Или жить, как все на свете, Или умирать.

[Иванов, т. 1, 1993, с. 282]

Слова «счастья нет» звучат рефреном в стихотворении, акцентируя внимание читателя на том, что жизнь не представляет никакой ценности для лирического героя. В результате к мотиву отказа от жизни присоединяется мотив смерти. Пожалуй, это наиболее мрачное восприятие жизни, являющееся прямо противоположным точке зрения лирического героя Дон- Аминадо, который не просто готов принять жизнь такой, какая она есть, но и прославляет её.

В стихотворении «Пока не поздно!» (1928) оптимизм лирического героя Дона-Аминадо выльется в откровенный онтологический призыв: «спешите жить!» [Дон-Аминадо, 1994, с. 113]. Писатель словно советует оглянуться вокруг, посмотреть на мир и на свою жизнь по-новому. Мотив воспоминания, эмиграции остаётся, но уже утрачивает свою первостепенную важность. Лирический герой призывает перестать предаваться воспоминаниям о потерянной родине:

Спешите жить и в дни изгнанья,

И этим дням ведётся счёт.

А по руслу воспоминанья Обратно время не течёт.

[Там же, с. 113]

Осознание того, что жизнь невозможно вернуть назад, приходит и к другим поэтам. Так, в стихотворении Петра Потёмкина «переход» находим следующие строки:

Приговор судьбою вымолвлен,

Вспять река не потечёт.

[Мы жили ... , кн. 1, 1995, с. 193]

Но если у Потёмкина осознание безвозвратности прошлого лишь усугубляет безысходность настоящего, то у Дон-Аминадо это возможность начать новую жизнь, это призыв ценить каждый день, каждый миг, подаренный судьбой, даже если этот миг придётся прожить в эмиграции. И в этом смысле поэзия Дон-Аминадо уникальна.

Таким образом, в сборнике «Накинув плащ» видна эволюция развития мотива. Если в стихотворениях 1926 г. и отчасти 1927 г. мотив воспоминания, ностальгии был основным, а общий тон произведений пессимистичный, то в стихотворениях 1928 г. эти мотивы уходят на второй план, основным становится жизнеутверждающий, и по своей эмоциональной окраске оптимистичный, мотив будущего. Переход от уныния и пессимизма к оптимизму происходит постепенно: для стихотворений 1927 г. характерно примирение с действительностью, тихая грусть, далекая от отчаяния, приближающаяся к просветлению и воспеванию жизни.

Не случайно поэтому сборник стихотворений «Накинув плащ» именуется автором по названию стихотворения, в котором звучит не уныние и грусть, а прославление жизни, прекрасной даже в эмиграции.

В ходе анализа сборников стихотворений «Дым без отечества» и «Накинув плащ» нами были выявлены основные, наиболее частотные мотивы в творчестве Дон-Аминадо. Расположив мотивы в порядке их хронологического появления и развития, можно выявить эволюцию творчества писателя: разрушение, смерть, грех, возмездие, ностальгия, воспоминание, приятие жизни, обновление, вера в светлое будущее. В качестве лейтмотива можно выделить мотив ностальгии, поскольку он является наиболее частотным в творчестве поэта этих лет. От озлобленности на судьбу лирический герой приходит к осознанию того, что жизнь прекрасна, он прославляет её и призывает к наслаждению жизнью такой, какая она есть. Злая сатира стихотворений 1920-1921 гг. сменяется лёгкой

иронией и лиризмом в стихотворениях 1926-1928 гг. Меняется также и общий тон, настроение стихотворений: лирический герой приходит от пессимизма к оптимизму. Переход этот осуществляется постепенно, в качестве промежуточной стадии можно выделить преобладание в стихотворениях настроения тихой грусти, уход от отчаяния, надежду на счастливое будущее, которая впоследствии сменяется уверенностью.