Типология женских характеров в произведениях о царском тереме

Следствием циклизации в теремном триптихе стало и то, что писатель смог создать не только галерею «порушенных невест», но и галерею второстепенных женских персонажей. Идея о женственности народной Руси, «покоренной» Петром I, была очень популярной в среде русской интеллигенции XIX - начала XX вв.

Специально отметим, что роман «Царь-девица», завершающий теремной триптих, имеет одну яркую черту, «на которой стоит. сконцентрировать особенное внимание. Эта черта заключается в явном преобладании женских образов. Героини романа - Софья, царицы Наталья и Марфа, дворянская сирота Люба Кадашева, а так же помощница Софьи, хваткая и мудрая украинка Родимица, и другие героини показаны активными яркими личностями»^[307]. В изображении Вс. Соловьева допетровская Русь представлена в качестве своеобразного «женского царства»^[308].

По мнению С.М. Ляпиной, объяснить все это только лишь тем, что писателя, по наблюдениям дореволюционных критиков, очаровывали русские женщины, судьба которых сложилась несчастливо, значит ограничить анализ произведения социально-историческим аспектом, и

производной от него, хотя, безусловно, и справедливой, критикой старомосковских порядков. Толкование женских образов романа показывает, что в каждом из них представлена старая, допетровская Русь, то есть особый уклад жизни, стиль мышления, особый культурологический тип. То, что женские черты (такие, как эмоциональность, страсть, а также пассивность, мягкость, доброта) были присущи допетровской Руси, отмечали многие историки и философы XIX - начала XX вв.

В основе нашей типологии женских характеров лежит принцип восприятия личностью общественного уклада (теремных порядков в Московском Кремле).

При этом сословный статус соловьевских героинь (представительницы правящей династии, высшей аристократии, или провинциального боярства, а также служанки) актуален, но ведущим для выявления их позиции по отношению к общественным условиям не становится. Таким образом, мы следуем за мыслью автора, который полагал, что социальные процессы - следствие нравственной позиции человека.

В романе «Касимовская невеста» повествуется о том, каким образом пополнялись ряды придворных шутих. Кремлевская «дурка» Катеринушка так рассказывает о себе прибывшей в палаты Евфимии Всеволодской:

«Да уж как и сказать тебе, царевна, - не знаю. Годов восемь тому жила я счастливо, припеваючи. Муж был, детки были; только и пришла беда нежданная: болесть лихая забралась к нам в Суздаль, мор пошел. В одну неделю и муж, и детки померли. Обезумела я совсем, весь день и ночь в голос голосила, головой об стену билась. Ну а потом слезы вдруг и пропали, да и жалость будто пропала, тошно только было глядеть на свет Божий

Опротивели мне люди, а зло так и кипит во мне, - и хохочу я сама с собою... Проведал про меня воевода, на Москву отписал. А в ту пору царевна Ирина, еще дитей она почти была, у матушки своей царицы новую дурку запросила - вот и привезли меня. И все пуще разбирает меня хохот. Не раз ночью проснусь в каморке своей, сяду на лавку, да и хохочу себе. Ну да не все же смех, не все шутовство одно, тяжело бывает - тогда плачу»^[309].

Собственно таких историй в ту пору было много, сам институт шутовства (имеющего, как видно из этого примера невротическую природу) был типичен для русского быта, вплоть до запрета на шутовство во времена императрицы Елизаветы Петровны.

Для нашей темы интересно бы рассмотреть и образы теремных служительниц, помощниц и воспитательниц женской части романовской семьи. Обитательницы терема жили изолированно от окружающего мира.

Например, в романе «Жених царевны», мы наблюдаем различные женские типажи. Одна из романовских служанок Настасья Максимовна, простая русская женщина с доброй душой. Она прощала Маше все ее проказы и даже когда наказывала, всегда переживала, за свою грубость.

В противоположность образу Настасьи Максимовны можно поставить Пелагею Карповну, скупую и мелочную женщину, готовую на доносы, ради собственной выгоды. Она следит за всеми слухами, перевирает и разносит их по терему. «Пелагея ненавидела Машу не со вчерашнего дня, ненависть эта началась очень давно, и первой ее причиной оказалось такое обстоятельство: у Пелагеи была дочка Машиных лет, и она, определяясь в терем, хотела пристроить ее вместе с собою с тем, чтобы девочка находилась при царевне. Это было почти уже обещано ей, но вот подвернулась Маша, и все изменилось. Пелагеина дочка не понравилась царевне, а Маша сделалась ее любимицей. Этого обстоятельства, конечно, было совершенно достаточно для того, чтобы от природы злая и неразборчивая в средствах женщина

почувствовала непримиримую ненависть к царевниной любимице»^[310]. Она искренне ненавидит Машу из-за участи своей дочери.

Другая служанка Соломонида Митриевна является скандальной женщиной, озлобленной на весь мир. Желание всем навредить было для нее доминирующем. Прототип этой героини можно найти в трудах Ивана Забелина, среди теремных служительниц он упоминает Соломониду Петровну (замена отчества в данном случае непринципиальна).

Этот же историк писал о том, что мамушкой-воспитательницей царевны Ирины была княгиня Марья Ивановна Xованская, жена князя Ивана Федоровича Xованского. В романе этот близкий к царевне Ирине Михайловне человек представлен в образе истинной аристократки: «Женщина она была спокойная, рассудительная, ко всему. Что творилось вокруг нее в этом обширном человеческом муравейнике, носившем название царского терема, она относилась всегда без волнения и редко что принимала к сердцу»^[311].

Другой яркий образ, Ониська Мишурина - простая служанка в тереме, оказавшаяся в эпицентре событий при посещении терема королевичем: «Ониська, девка работящая, простая и несколько придурковатая, которая, еще ничего не видя, уже лила реки слезные, вопила и причитала, имела вид до крайности перепуганный и виноватый»^[312]. Ее несправедливо обвинили, посчитав, что она возьмет всю вину на себя. Казалось бы эту девушку считали несколько придурковатой, но она защищалась, и отстояла свое право на проживание в тереме. Это еще раз доказывает, что попасть в царский терем непросто и проживание в нем считалось привилегированным.

При разборе дела Ониски Машуриной в романе упоминается дьяк Тороканов (так в «Женихе царевны»), аналогичный эпизод с обвинением одной из теремных служительниц в ведовстве и расследовании произведенном дьяком Таракановым мы встречаем и в книге Я.А. Канторовича «Средневековые процессы о ведьмах»^[313]. По-видимому, писатель и историк при подготовке своих сочинений пользовались одними и теми источниками.

В романе «Жених царевны» Вс. Соловьев, обобщает все

вышеизложенное ранее, дает сведения о типах русских женщин XVII в. Писатель объективен, но не сгущает краски, в то же время устраняется и от каких-либо восторгов по поводу домостроевской страны: «конечно, в старом русском тереме вырастало достаточное количество женщин, неспособных на борьбу, и поэтому осужденных безропотно подчиняться всем требованиям обычаев. Такие женщины, по большей части, жили день за днем, уходили в узкие материальные интересы. Если они и страдали, то их страдания были, как страдания животных, рожденных и выросших в клетке, не знающих, что есть иная жизнь.(Иные) русские женщины старого времени смотрели на свою трудную малорадостную жизнь как на подвиг. Под влиянием таких женщин, а их было немало, развивалось и крепло истинное благочестие, глубокая и непреоборимая вера»^[314].

Об этом Вс. Соловьев писал так: «среди женщин богатых верою, терпением и сознательными семейными добродетелями, всегда встречались представительницы третьего типа, живые, страстные и беспокойные натуры. Теремное воспитание не могло уничтожить их природных, врожденных особенностей, клетка портила их, извращала их инстинкты,

зачастую превращала их в существа хитрые, лживые, способные на всякое тайное преступление ради достижения своих целей»^[315].

Такому положению вещей способствовала затхлая и монотонная атмосфера теремной жизни, писатель специально отмечает, что будни терема однообразны, и лишь некоторые события нарушают однообразную жизнь. «По зимним долгим вечерам в жарко натопленном покойчике, у горячей лежанки, старушки много всяких чудных сказок рассказывали маленьким царевнам. Были в тех сказах добрые и храбрые царевичи-королевичи, были в них красные девицы-царевны, и манили те сказки в свой мир заколдованный, за тридевять земель, в тридесятые царства, и тайна благоуханным цветком раскрывающейся любви, непонятная и неведомая, все же как-то трепетно и заманчиво сказывалась детскому сердцу»^[316]. Так воспитывали царевен, боярских дочек. Проходили годы, девушки вырастали, но вплоть до замужества они находились в тереме, крайне редко им разрешалось покидать его стены.

В тереме практически не было развлечений, поэтому его жительницы не любили холодное время года, вынужденные проводить короткие дни не выходя за его пределы. Наступлению весны радовались, как чему-то новому. Вместе с природой оживала и жизнь в тереме, начинались прогулки, посиделки. «Светит весеннее солнце, пробивается в узкие разноцветные окошки царицына терема, воздух весны живительной струей пробирается в каждую щелку. Кипит хлопотливая жизнь царицына муравейника. По низеньким душным покойчикам, по лесенкам, переходам и чуланчикам идет с утра до вечера всякая работа, звучат и громкие и тихие речи теремных жилиц, вечные неизбежные пересуды.

Девушки, выросшие в стенах терема, безусловно, отличались от своих сверстниц. Они не видели повседневной жизни и только рисовали ее в своем

воображении. Но оказавшись за стенами места своего затворничества, они старались приспособиться к жизни, нередко шли на хитрости и уловки. «Стены московских теремов, а царского в особенности, если бы кто порасспросил их и умел их слушать, могли рассказать немало удивительных историй, доказывающих пылкость воображения, хитрость, изворотливость и поразительную смелость теремных затворниц. Чего никогда и в голову бы не пришло женщине, поставленной в иные условия жизни и не лишенной известной свободы, то не только приходило в голову, но и тотчас же исполнялись, со всею силою женской страстности, русскими затворницами.»^[318].

Но не все обитательницы терема старались, оказаться за его пределами, их вполне устраивала простая размеренная жизнь. Некоторые были вполне довольны своей жизнью, и даже боялись перемен: «Встречались также иные характеры, иные организации, в которых подчинение существующему складу жизни не было признаком бессилия и узости умственного кругозора. Такие русские женщины старого времени глядели на свою трудную, малорадостную жизнь как на подвиг»^[319].

Несмотря на замкнутость в тереме жизнь была интересна и многогранна. На протяжении веков там росли царевны, великие княжны, были дворцовые интриги. «Русская девица того времени, едва придя в возраст, являлась живым протестом всему складу теремной жизни. Она не могла примириться со своей обособленностью, отчужденностью от мужского общества»^[320].

Такова главная героиня финальной части цикла царевна Софья Алексеевна. Именно она - «Царь-девица» - становится главным действующим лицом одноименного произведения.

В романе «Царь-девица» представлены яркие образы теремных служительниц, например доверенное лицо Софьи Алексеевны, Родимица. Это молодая вдова «двадцати трех лет, исполняющая многочисленные поручения царевны. Интересно, что она сразу предложила свою помощь Любе, легко и умело ориентируясь в премудростях придворной жизни. Родимица много бранилась и ссорилась с окружающими, но всегда выходила победительницей. Несмотря на то, что Софья проиграла борьбу за власть, Родимица успешно устроила свою жизнь: удачно вышла замуж и уехала из Москвы. Она была активна, успешна и легко управляла мужчинами. Родимица представляет другую, но близкую к Любе сторону образа древней Руси»^[321].

318

319

320

Еще один любопытный женский образ - Люба Кадашева. Она представлена в романе как девушка жизнерадостная и целеустремленная. Сила характера Любы «особенно проявилась во взаимоотношениях с мужскими персонажами в романе. На нападки и побои со стороны домочадцев Люба молчала, но вела себя независимо»^[322].

По наблюдениям Л.М. Ляпиной, «Люба - образ, который вобрал в себя лучшие качества эпохи допетровской Руси. Она благородна, богобоязненна, чиста в своих помыслах. Даже заблуждаясь, она заблуждается искренне, в ней нет лжи или коварства. Показательно, что Люба сумела раскаяться и уйти в сторону, уступить место новому времени»^[323].

Испытав разочарование в столичных интригах, она принимает постриг в Новодевичьем монастыре, где впоследствии оказывается и потерпевшая крах царевна Софья. В этом произведении показано, что стремление простых людей обрести счастье в Москве может оказаться роковым и трагическим.

Не менее интересен образ московской боярыни Анны Петровны Xm^i Она полностью соответствует своей фамилии. Для нее типичны и органичны не только лицемерие, полное отсутствие глубокой религиозности

(при тонком знании внешних церковных обрядов), но и коварство, склонность к интригам, лживость.

Боярыня Анна Петровна вобрала в себе все «отрицательные черты старой Руси. Она представляла тот слой общества, который всегда услужливо обитал возле царского трона, в ней проявились пороки старой русской знати»^[324]. Эта была именно та давно пережившая свой апогей выродившаяся аристократия, с которой так упорно боролся государь Петр Великий. Героиня имеет своего прототипа - боярыню Анну Петровну Хитрово^[325], которая боле полувека прожила в кремлевских теремах, была мамушкой царевича Федора Алексеевича, прославилась тем, что принимала участие в дворцовых интригах, поссорила царя Федора III и царицу Наталью Кирилловну, а также и тем, что в городе Калуге ею был воздвигнут один из белокаменных храмов.

Всеволод Соловьев показал, что в стенах терема долгое время в царской России вырастали новые поколения царских дочерей, а окружавшие их служители и служительницы были, либо корыстные и коварные, либо предприимчивые, не упускавшие своей выгоды при соблюдении царских интересов, либо откровенные злодейки. Такие персонажи, несмотря на индивидуальность каждого из них, все же типологически близки и повторяются из романа в роман. Некоторые из второстепенных женских персонажей имеют свои прототипы, а вернее сказать, одноименные лица в трудах Ивана Забелина и Сергея Соловьева. Это Родимица, княгиня Хованская, Анна Хитрово, Соломонида. Другие же являются персонажами всецело вымышленными.

В проанализированных произведениях представлены различные виды отношений к сложившимся устоям (теремным порядкам): от бунта (Маша, Софья в первоначальный период её деятельности) до поисков счастливой доли в иных условиях (Родимица, Евфимия Всеволодская), подлости и

интриг (боярыня Анна Xитрая, Пелагея Карповна и Соломонида Митриевна), доброго служения ближним (Настасья Максимовна, Родимица, Люба) и спокойного приятия уклада как данности (княгиня Xованская, Ониська Мишурина). В образах этих героинь дана обобщенная и яркая картина допетровской Руси.

2.5