Украинская тема. Повесть «Тарас Бульба»

В тетралогии «Мыслитель» Алданова и Гоголя объединяет общность настроения, когда они говорят о родной для обоих писателей Украине и ее «славной столице» [4, т. 1, с. 42].

В романе «Девятое Термидора» молодой русский Андрей Кучков «восторженно» описывает Киев, его «красоту и благородство», достопримечательности своего родного города новому знакомому - французу- ваятелю.

В «Заговоре» киевские пейзажи поэтически воспринимаются центральным персонажем тетралогии, авантюристом Юлием Штаалем: «удивительный» город контрастов, «раскинувшийся на горах, весь утопавший в зелени», где

«великолепные монастыри, старинные здания, пышные сады чередовались с огородами, с грязными лачугами». Штааль признается себе, что лучше белой площади и Софийского собора в Старом Городе «ничего в мире не видывал» («Белое с золотом, как просто и как хорошо.»). И тоже, как Кучков, почему-то сравнивает: «Какая громада - другой такой в мире нет, разве парижская Notre Dame», почти дословно повторяя: «Вот уж сходства никакого: день и ночь»[4, т. 2, с. 91-92]. В широком смысле пространственная доминанта Софийский собор / Notre Dame (наряду с другими) показана на противопоставлении и представляет собой антитезу «света и тьмы, жизни и смерти, Добра и Зла». Н.В. Кармацких приходит к выводу, «противопоставление “Киев (мирная жизнь) / Париж (революция)” выразилось в ностальгических мотивах»¹¹⁰. Воссозданная Алдановым в романе прекрасная картина оставленного им навсегда родного города - это его признание в любви потерянной эмигрантами России.

Действие романа «Бегство» (1930-1931 гг.) происходит в 1918 году на Украине.

Обратим внимание, как в изображении Алдановым украинских ландшафтов проявляется гоголевское воодушевление: «Стоял светлый весенний вечер. Тишина на Днепре была необыкновенная» [4, т. 3, с. 371] (в «Девятом Термидора» «пышные сады» цветут «над самой прекрасной в мире рекой»). Но алдановский рассказчик не обладает чувством Гоголя, и слова его несопоставимо блеклые и невыразительные. Чересчур отвлеченно отзывается в романе о Днепре и Украине искусствовед Фомин: «Нет в мире поэтичнее реки, нет прекраснее берегов»; «Какая чудесная страна, эта Украина, и народ какой милый, важный, вежливый, не то что у нас, где слова не скажут без матерщины». И тут же снова: «Но какая чудесная, милая, поэтическая страна!.. Где еще в мире есть такие картины: эти леса, эта лунная ночь!» [4, т. 3, с. 371].

Во время путешествия по Днепру под впечатлением от увиденного у Фомина неожиденно для него самого начинают сказываться «самые непривычные настроения». Размышления алдановского персонажа вызывают у читателя

¹⁷⁰ Кармацких Н.В. Поэтика тетралогии М. Алданова «Мыслитель» (мотивный аспект): автореф. дис. ... канд. филол. наук: 10.01.01. Тюмень, 2009. С. 13. Курсив Н.В. Кармацких.

ассоциации с идиллией гоголевских «Старосветских помещиков»: «Вот хутор все- таки хорошо было бы получить. Право, в этом и есть настоящее счастье: милая, красивая, добрая жена, дети, свой сад. Свои лошади, своя наливка, свое варенье, все то, над чем мы так глупо смеялись сто лет.» [4, т. 3, с. 373]. Постепенно Фомин приходит к мысли, что «надо жить проще и добрее. И ни к чему интриги, злоба, злословие. Попробовать просто и благожелательно относиться ко всем? Ты человек, и я человек, что ж нам ссориться и рассказывать гадости друг про друга. Да, верно, это и есть самое важное. Вон там за этим лесом, может быть, есть дом с садом, то, что мне нужно.». В эпоху революции Фомин иначе начинает воспринимать прежние ценности, прельщаясь «старосветским» благополучием.

Особый эмоциональный отклик в творчестве Алданова получает повесть Гоголя «Тарас Бульба».

В романе «Истоки» «гоголевская» тема звучит неоднократно. Желябов, один из основных исторических персонажей романа, боготворит Гоголя. Желябов, как и Гоголь, провел детство и юность на Украине, восхищался красотой Днепра, киевскими садами. Его «любимым» произведением, которое он читал «охотнее всего», был «Тарас Бульба», и «вероятно, отсюда и пошла его революционная кличка»: «Читал он мастерски. У нее [Перовской] кровь отливалась от сердца, когда он торжественно и звучно читал последнюю сцену повести. Перовская знала, что он кончит жизнь, как тот Тарас (курсив М. А.). И у нее было твердо решено, что она умрет вместе с ним, рядом с ним, на одной с ним виселице. Это было единственное сбывшееся из ее желаний» [4, т. 5, с. 460]. Гоголевский текст помогает Желябову создавать романтический ореол будущего мученика в борьбе за свободу. Алдановский герой вспоминает «земляка» Гоголя накануне собственной смерти, стараясь придать сил себе и Перовской, влюбленной в него: «Ох, хорошо писал, землячок... И непременно, чтоб хутор был на юге, хоть ты кацапка» [4, т. 5, с. 461].

Но слова из «Тараса Бульбы», желябовские монологи - это лишь одна возможность оживления исторической фигуры народовольца. Другая возможность Алданова - статья в «Рабочей газете», «которую приписывали Желябову» и которую с ненавистью читает другой персонаж, Мамонтов. Его возмущает заразительная способность гоголевской повести - гражданский пафос, который

воздействует на современников: «Быть может, зловредную, если не роковую, роль сыграла у нас эта так изумительно написанная шваброй повесть.» Мамонтов необоснованно жесток в своем требовании того, чтобы писатель соответствовал высоте изображаемых событий и их героям. Влияние повести на общественную жизнь он и вовсе преувеличивает: «Но злополучным волшебством искусства этот хвастливый вздор заворожил русскую молодежь, - и уж совсем неожиданно для Гоголя все пока пошло на пользу революции: и “есть еще порох в пороховницах”, и “не гнется еще казацкая сила”, и невозможное “слышу!”» [4, т.

Вместе с тем кажется, что если в художественных произведениях Алданов дает возможность взглянуть на Гоголя с разных сторон, то в письмах он односторонен и более категоричен. Так, в письме к Тэффи Алданов оставит резкие слова об этом гоголевском сочинении: «Хуже всего “Тарас Бульба”, где почти все фальшиво и даже не очень талантливо. Тарасы, Остапы, Андрии не слишком

171

ценны» .

Думается, что Алданов - противник не только приемов повествования и вольности Гоголя в обращении с историей - это вещи очевидные: «Создавая картину минувшей эпохи, Гоголь весьма свободно обращается с историческими фактами, мало заботится о хронологической точности»^[165][166]. Алданов противостоит и другому: романтической восторженности гоголевского стиля в сочетании с натуралистичностью некоторых сцен. «Нет ничего хуже смешения стилей», и автор «Тихого Дона» пишет, то как Островский, «то вдруг появляется страница под “Тараса Бульбу”» [5, т. 5, с. 597]. В таком контексте должно быть понятно, что писать под «Тараса Бульбу» - mauvais ton.

Отметим странный факт: эрудит Алданов нигде не пишет о знании разных редакций повести Гоголя и о понимании, что это «социально-политический миф», «прежде всего героический, исполненный патриотического чувства рассказ, в котором в образе мифического героя Тараса Бульбы прославляется национальная

идея»^[167]. Вряд ли бы он согласился и с другими словами, что эта повесть - «притча о целой России, можно догадываться, что всех чающих ее Искупления - ее Светлого Воскресения, Гоголь призывает “на другую, высшую битву” - “на битву уже не за временную нашу свободу, права и привилегии наши, но за нашу душу.”»^[168]. Для Алданова существует лишь образ произведения, который признается не соответствующим таланту Гоголя. Товарищество, соборность, цельность русского человека, романтически преподнесенные Гоголем, Алданов не оценил. Вероятно, потому, что он в большей степени придавал значение личности, а не самопожертвованию, самозабвению во имя высокой цели.

2.4.