РАЗВИТИЕ ПРАВА

Объединенное вокруг Москвы государство представляло со­бой качественно новый этап развития государственности. Огром­ное по территории, в шесть раз больше бывшего Московского великого княжества, Российское государство имело гораздо бо­лее сложную структуру господствующего класса и его правящих учреждений.

Изменения в праве были связаны преимущественно с изда­нием новых законов, но в данный период сохраняет свое дей­ствие и прежнее законодательство. Особое значение имеет Рус­ская Правда. Она продолжала действовать в качестве основного законодательного акта Московского государства XIV—XV вв. Была создана новая редакция этого закона, так называемая Сокра­щенная из Пространной, приспособлявшая древнерусское право к московским условиям. Действовало также обычное право.

Однако развитие феодальных отношений, нарастание и обо­стрение классовой и внутриклассовой борьбы, образование ог­ромного централизованного государства требовали создания су­щественно новых законодательных актов, которые в своей сово­купности характеризовали бы следующий этап в развитии рус­ского законодательства.

Основным источником права становятся нормативно-пра­вовые акты, а именно, жалованные грамоты, указы и инструк­ции, которые в сгруппированном виде можно представить сле­дующим образом:

1. Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей.

2. Уставные грамоты местного управления.

3. Судебник 1497 года.

В духовных и договорных грамотах великих и удельных князей отражен процесс образования Русского централизован­ного государства. Они раскрывают такие главные направления деятельности государственного аппарата в рассматриваемую эпо­ху, как взаимоотношения между великим московским князем и князьями и боярами других земель и т. д. К этой же группе относятся и правовые документы церковной юрисдикции.

нию власти московских князей, боролась против сепаратизма феодальной удельной знати.

В уставных грамотах отражена вся система местного управ­ления, основанного на кормлении. Документы свидетельствуют о стремлении великокняжеской власти ограничить права корм­ленщиков. Издание уставных грамот помогало также централь­ной московской власти контролировать деятельность наместни­ков и волостелей, осуществляемую ими на территориях, недавно вошедших в состав Русского централизованного государства.

Наиболее древняя из дошедших до нашего времени уставных грамот Московского государства — это Двинская Уставная грамота 1397—1398 гг. Василия I (1389—1425), выданная боярам двинским, сотскому и всем черным людям Двинской земли, временно вы­шедшей из под власти Великого Новгорода. В ней содержатся ста­тьи, посвященные суду по уголовным (статьи 1, 5), гражданским (статьи 4, 8) делам, процессуальным установлениям (статья 9).

Как историко-правовой источник Двинская Уставная гра­мота интересна тем, что является документом, впервые отража­ющем законодательство Русского централизованного государства. Будучи результатом законодательной деятельности московских великих князей, грамота уходит своими корнями в Русскую Прав­ду, однако по отношению к ней представляет собой значитель­ный шаг вперед. Она обобщает правовые нормы, действовавшие в Московском государстве в условиях безраздельно господство­вавших феодальных отношений.

Аналогична по содержанию Белозерская Уставная грамота 1488 г., которая закрепляла порядок наместничьего управления на территории Белозерского княжества вскоре после включения его в состав Московского великого княжества (1486 г.). Однако если рассмотренная выше Двинская Уставная грамота устанавли­вала приоритет московских судебных органов над судебными орга­нами бывших удельных княжеств, полновластие московской вели­кокняжеской администрации в осуществлении судебных функ­ций на всей территории Московского государства, то Белозерс­кая Уставная грамота закрепляла не только судебное верховен­ство Москвы, но и верховенство в области исполнительно-рас­порядительной деятельности, преимущества представителей, дол­жностных лиц, выполняющих административные и финансовые

поручения над местными органами управления, унаследованны­ми от старых порядков феодальной раздробленности.

Белозерская Уставная грамота, составленная при Иване III, характеризовала один из завершающих этапов кодификации рус­ского права перед изданием Судебника 1497 года.

Судебник 1497 г. являлся важнейшим правовым докумен­том. Он законодательно закрепил образование Русского центра­лизованного государства, сделав первый крупный шаг в направ­лении юридического оформления крепостной зависимости крес­тьян в общерусском масштабе и подведя итог предшествующей законодательной деятельности. Источниками Судебника 1497 г. была Русская Правда и все последующие нормативные акты пе­риода феодальной раздробленности: уставные грамоты, нормы обычного права, текущее княжеское законодательство (Запись о душегубстве, составленная в период между 1456—1462 гг.) и др.

Судебник 1497 г. был первым правовым документом (после Русской Правды), восстановившим практику издания общегосу­дарственных правовых актов. После Судебника 1497 г. процесс разработки и принятия подобных общегосударственных кодек­сов уже не прерывался.

Кроме того, Судебник 1497 г. (Судебник Ивана III) был первым на Руси законодательным сборником, который собрал в своем составе юридические нормы, общие для всей России. Прак­тически выполнив задачу политического объединения земель в единое государство, которое с конца XV в. все чаще стало назы­ваться Россией, московские великие князья нуждались в сбор­нике правовых норм, определявших права и обязанности долж­ностных лиц, ответственность за преступления, порядок судо­производства и прочее. Основные тенденции развития российс­кого права формировались в соответствии с политикой центра­лизации: единому государству необходимо единое право. Для этого требовалось провести систематизацию действовавших норм. Речь шла в первую очередь не об организации правового материала по отраслям и институтам, а о том, чтобы свести нормы, разбро­санные по различным законодательным актам Московского го­сударства и бывших самостоятельных княжеств, содержащиеся в различных правовых памятниках прошлых лет, в единый обще­русский судебник.

равленной переработке и вошли в состав Судебника вместе с новыми статьями ¹⁰(например, статья 56 вводит автоматический отпуск на волю: холоп, бежавший из татарского плена, стано­вился свободным; статья 38 устанавливала привлечение к осуще­ствлению судебных функций так называемых лучших людей, то есть наместники и волостели не вправе были вершить суд без выборных представителей дворянства и верхушки тяглого насе­ления, и др.).

Сорок статей, то есть около 3/5 всего состава Судебника не имеют какой-либо связи с дошедшими до нас памятниками. Они либо извлечены из несохранившихся законодательных актов Ивана III, либо принадлежат самому составителю Судебника и представляют, таким образом, новые нормы, не известные пре­жней судебной практике ¹¹. Оригинал Судебника до современных исследователей не дошел. Об его авторе практически ничего не известно, хотя долгое время считали, что составителем Судебни­ка был Владимир Гусев, сын боярский, казненный в декабре 1497 г. за участие в заговоре.

Рукопись Судебника не имеет постатейной нумерации. Од­нако М.Ф. Владимирский-Буданов при публикации текста Су­дебника в 1873 г. разделил его на 68 статей. Так как все научные работы, посвященные Судебнику 1497 г., основаны на нумера­ции М.Ф. Владимирского-Буданова, то это общепринятое деле­ние сохранено и в настоящее время.

Судебник 1497 г. содержал главным образом нормы уголов­ного и уголовно-процессуального права. Хотя он и знаменует собой новый шаг в развитии права, однако в нем некоторые вопросы регламентировались менее полно, чем в Русской Прав­де. Это относится, в частности, к гражданскому, особенно к обязательственному праву. Отсюда можно предположить, что Су­дебник 1497 г. заменил предшествующее законодательство не пол­ностью. Некоторые нормы Русской Правды действовали, оче­видно, наряду с Судебником.

ГРАЖДАНСКОЕ ПРАВО

ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ. Создание единого государ­ства оказало влияние на развитие экономики и социального строя Руси.

янством новых территорий: колонизационные потоки двинулись в Приуралье, за Оку. Не меньшее значение имела внутренняя колонизация: огромные лесные пространства были хорошим ре­зервом для новых пашенных угодий. Однако и эти земли попада­ли под более жесткий контроль со стороны феодального государ­ства и на них распространялись феодальные порядки, выразив­шиеся в изменениях, произошедших в структуре феодальной соб­ственности на землю.

Общая тенденция социально-экономического развития на протяжении всего рассматриваемого периода характеризовалась полным или почти полным исчезновением самостоятельной об­щинной собственности на землю. Земли общин переходили в руки вотчинников и помещиков, включались в состав княжеского домена (владения).

Изменился и характер землевладения бывших удельных кня­зей. Став подданными государя всея Руси, они в значительной степени сохранили право собственности на свои бывшие доме- ниальные земли (вотчины). Однако в условиях централизованно­го государства удельные князья переставали быть государями в своих владениях. Право осуществлять на своей территории не только хозяйственные и административные, но и государствен­ные функции без вмешательства великокняжеской администра­ции (собирать налоги и творить суд) определялось для удельных князей феодальными иммунитетами.

Сохраняя за крупными феодалами иммунитетные права, оформлявшиеся великокняжеской грамотой, великокняжеская власть ограничивала или расширяла податные и судебные льготы феодала, привлекая их на свою сторону или, наоборот, пыталась подорвать их могущество сокращением иммунитетов.

Сокращая иммунитеты, великокняжеская власть стремилась ограничить экономическую базу вотчинного землевладения. Вот­чина отличалась тем, что собственник обладал почти неограни­ченным правом на нее. Он мог не только владеть и пользоваться своей землей, но и распоряжаться ею: продавать, дарить, пере­давать по наследству.

Помимо вотчинного землевладения в условиях единого го­сударства не менее четко оформлялось и поместное, которое от­личалось еще более условной формой землевладения, в основе которой были земельные раздачи. В результате, заметно усили­лось дворянское условное землевладение в общей структуре фео­дальной земельной собственности, а дворяне-помещики — воен­ные слуги государства — стали опорой великокняжеской власти в борьбе с антицентрализаторскими устремлениями феодальных группировок.

Земли, не входившие во владение феодалов и церкви, со­ставляли великокняжеский домен. Великокняжеский домен раз­делялся на чернотяглые и дворцовые земли. Формы эксплуата­ции населения в великокняжеском домене были разные. Одни платили денежную ренту (дань и денежный оброк) и называ­лись чернотягловыми, другие, кроме дани и денежного оброка (в меньшем размере), несли разного рода повинности и платили натуральную ренту. Такие крестьяне назывались дворцовыми и управлялись представителями дворцовой власти. Платившие де­нежную ренту крестьяне (чернотяглые) подчинялись общегосу­дарственным чиновникам. Земли домена постепенно раздавались великими князьями в вотчины и поместья.

ОБЯЗАТЕЛЬСТВЕННОЕ ПРАВО. Если Русская Правда являлась сводом обычных норм и судебных прецедентов и свое­образным пособием для поиска нравственной и юридической истины, то Судебник 1497 г. стал, прежде всего, документом для организации суда и судебного процесса. Поэтому обязательствам из договоров Судебник 1497 г. уделяет меньше внимания, чем Русская Правда.

Судебник 1497 г. упоминает в нескольких статьях о догово­ре займа. Это статьи 6, 38, 48. Конкретно о договоре займа гово­рит лишь статья 55, предусматривавшая подобно Русской Прав­де ответственность за несостоятельность должника.

Практически речь идет о детализации статьи 54 Простран­ной редакции Русской Правды с учетом экономического раз­вития Руси и ростом товарно-денежных отношений, приходя­щихся на XIV—XV вв. Судебник уточняет права и обязанности купца, который, специализируясь на торговых сделках, исполь­зует в своих торговых оборотах не только чужие деньги, но и чужой товар. В случае растраты, потери взятого имущества несо­

стоятельный должник отвечает в зависимости от наличия или отсутствия корыстных интересов. Неуплата долга вследствие не­счастного случая, произошедшего с виновным (утеряется товар бесхитростно, истонет, или згорить, или рать возметь), не со­провождалась выдачей кредитору, а влекла лишь обязанность возвратить истцу истину, то есть возвратить выдавшему деньги или товар стоимость данного товара или сумму денег, взыски­ваемую истцом с несостоятельного должника. Судебник допол­няет положение Русской Правды о взыскании причитающейся истцу суммы от лета — погодно — указанием на то, что сумма иска взыскивается без роста, без процентов. Вместе с тем Су­дебник, отражая развитие русской правовой мысли, опускает имевшееся в Русской Правде (статья 54 Пространной редакции Русской Правды) религиозное обоснование несостоятельности (за не же пагуба от бога есть).

Если невозвращение долга или потеря имущества произош­ли по вине ответчика, при отсутствии причин, не зависящих от воли человека (пропиет, или иным какым безумием погубит товар свой без напраздньства), то, в отличие от Русской Правды (статья 54 Пространной редакции Русской Правды), где наказа­ние передавалось на усмотрение кредиторов (ждут ли ему, про- дадят ли, а своя им воля), Судебник предписывал выдачу ви­новного истцу головою на продажу, что означало выдачу винов­ного истцу в холопство.

Усиливая роль государственного аппарата в пресечении раз­ного рода злоупотреблений и охране интересов кредиторов, Су­дебник устанавливает неизвестный Русской Правде порядок, со­гласно которому полетная грамота (грамота об уплате долга в рас­срочку) выдается только после того, как боярин, расследовав все обстоятельства дела, установит, что несостоятельность возникла в силу независящих от займополучателя причин.

Обязательность расследования боярином, то есть должност­ным лицом центрального суда, причин несостоятельности и скреп­ление полетной грамоты великокняжеской печатью гарантиро­вало защиту интересов заимодавцев, в первую очередь купцов и духовных феодалов, являющихся основными кредиторами ¹².

Договоры о купле-продаже упоминаются в статьях 46 и 47 Судебника 1497 года. В этих статьях определяется порядок дока­зывания добросовестного приобретения вещи.

Статья 46 несколько перерабатывает и уточняет нормы статьи 56 и частично статьи 46 Псковской Судной грамоты. Не раскрывая условия купли-продажи, то есть не дифференцируя еще порядок заключения договора купли-продажи в зависимости от объекта, Судебник оговаривает, что речь идет о покупке новых вещей опо- роче (кроме) лошади. Это свидетельствует о том, что сделка куп­ли-продажи лошадей — в то время основной тягловой силы — требовала иного оформления. Действительность сделки купли-про­дажи, совершенной на торгу в отношении новых вещей, подтверж­далась показаниями 2—3 людей добрых, то есть главное внимание уделяется присутствию свидетелей сделки, которые могли бы под­твердить ее содержание при спорах. По Псковской Судной грамоте требовалось 4—5 человек (статья 56), которые здесь, впервые в русском законодательстве, именовались свидетелями. Статья 46 Су­дебника 1497 г. также понимает под добрыми людьми свидетелей, которые подтверждали, что пред ними купил в торгу. Показания свидетелей являлись бесспорным видом доказательств, не требую­щим принесения покупателем присяги.

Статья 47 распространяет этот порядок доказательства пра­вомерности владения и распоряжения вещью и на случай купли- продажи на «чюжей земли». Вслед за Псковской Судной грамо­той Судебник воспринимает термин «свидетели». Но если по ста­тье 47 Псковской Судной грамоты для освобождения покупате­ля от ответственности достаточно было принесения им присяги в том, что имущество приобретено законным путем, то согласно Судебнику (статья 47) дело решается на основе показаний сви­детелей, в присутствии которых совершена покупка, и лишь при отсутствии их допускалась присяга (а не будет у него свидетелей, ино ему правда дати)¹³.

По договору найма (статья 54) Судебник 1497 г. вслед за Псковской Судной грамотой предусматривал, что наймит, не дослуживший своего срока или не выполнивший обусловленное задание, лишался оплаты.

Договор личного найма в середине XV в. получил значи­тельное распространение в связи с развитием товарного произ­водства, городов и ростом числа людей, лишенных средств про­изводства и продающих свою рабочую силу. Уже статья 40 Псков­ской Судной грамоты, учитывая расширяющийся рынок рабо­чей силы, обязывала наймита работать на своего хозяина в тече­

ние определенного срока, до выполнения всего дела своего. Но если по Псковской Судной грамоте ушедший самовольно най­мит имел право на получении платы за последний год работы, независимо от проработанного времени, то по Судебнику 1497 г. (статья 54) наймит, ушедший до окончания срока договора, терял право на получение какого бы то ни было вознаграждения (а наймит не дослужит своего урока, а пойдет прочь, и он найму лишен).

На возможность участия в договорах женщин, стариков и малых детей указывает статья 52 Судебника. В этих случаях они могли выставлять своих наймитов, поскольку спорные вопросы обязательно решались путем битья на поле. При этом статья ни­каких специальных характеристик возраста и пола наймитов не содержит, выводя лишь формулу об уравнивании физических возможностей в поединках.

Более четко, чем Русская Правда, Судебник 1497 г. выде­лял обязательства из причинения вреда. В частности, статья 61, регулирующая, наряду с другими статьями Судебника, вопросы феодально-поземельных отношений, отражает борьбу феодалов с пережитками общинных сервитутов (в пер. с лат. servitus — обязанность, обязательство, повинность). Сервитут — признан­ное в законодательстве ряда государств право пользования чу­жим имуществом в определенных пределах (например, право про­хода, проезда через соседний участок земли) или право на огра­ничение собственника в определенном отношении (например, запрещение прорубать из дома окно в чужой двор). Сервитут международный — ограничение территориального суверенитета одного государства в пользу другого государства или других го­сударств (например, в отношении пропуска через свою террито­рию военных сил, пользования дорогами и тому подобное).

Статья, предусматривая имущественную ответственность за потраву, говорит о необходимости установления изгородей между граничившими землями во избежание потравы скотом посева. Рас­кладывая расходы по установлению изгородей по половинам, то есть поровну между смежными владельцами, статья 61 возлагает расходы за причинение потравы не на владельца скота, а на того, чья огорода, то есть чья изгородь оказалась неисправной. В статье устанавливается, что обязанность ставить изгородь возлагается на владельца той пахотной земли, которая смежна с покосами ¹⁴.

Как своеобразные обязательства из причинения вреда Су­дебник 1497 г. рассматривает некоторые правонарушения, свя­занные с судебной деятельностью. Статья 19 констатирует тот факт, что судья, вынесший неправосудное решение, обязан воз­местить сторонам произошедшие от того убытки. Такая же мера применялась к лжесвидетелям. Одновременно, согласно этой же статье, законодательство не отличает еще неправый суд от судеб­ной ошибки и не устанавливает ответственности судей за выне­сение ими неправильного решения.

Главное, что обязывало судей в системе обязательств и до­говоров — это жалобников от себе не отсылати, а давать всем суд, то есть суды согласно статье 2 Судебника 1497 г. обязаны были принимать любые иски по любым делам. Это объяснялось тем, что власти старались сосредоточить решение всех дел в госу­дарственных органах, не допустить решение дела на основе обы­чая. Важным было и то, что таким путем росло поступление судебных пошлин в казну.

При оформлении любых дел выделялись два главных мо­мента: документальное оформление любого договора для воз­можности обращения в суд (отсутствие документов было причи­ной назначения судебного поединка); свободное волеизъявление сторон (любых сословий) при определении содержания боль­шинства условий сделок.

Сделка оформлялась письменно в нужном количестве ко­пий, датировалась, на документе ставили подписи свидетели, указывалось имя дьяка, скрепившего грамоту печатью (статья 15 Судебника 1497 г.).

В документе перечислялись все условия сделки, подробно описывались земельные границы участка. Однако практически вся земля в обжитых районах была описана документально, и судам лишь оставалось решать дела на основе содержания предъяв­ленных документов.

НАСЛЕДСТВЕННОЕ ПРАВО. Судебник 1497 г. в сфере на­следственного права обозначил тенденцию к постепенному рас­ширению круга наследников и правомочий наследодателя, хотя с присоединением Новгорода и Пскова к Московскому государ­ству угасли наметившиеся там ориентиры наследования, то есть воля наследователя уже не была абсолютным критерием.

Наследники по завещанию могли предъявлять иски и отве­чать по обязательствам наследодателя только при наличии офор­мленного завещания, подтверждающего эти обязательства (док­лады и записи). Наследники по закону искали и отвечали по таким обязательствам без докладу и без записи.

По сравнению с предыдущим периодом в праве наследова­ния наметилась большая свобода воли завещателя: завещание мог сделать любой член семьи. Такая индивидуализация воли насле­додателя требовала соблюдения письменной формы завещания. Эта форма стала обязательной при завещании имущества сторон­ним лицам, не наследующим по закону. Завещание утверждалось «рукоположительством» послухов и дьяка.

Основной круг наследников по закону включал сыновей вместе с вдовой, то есть к наследованию допускались женщины (статья 60 Судебника 1497 г.). Родовые вотчины оставались в роду, их не имели права завещать по своей воле. Поместья также не могли отчуждаться на сторону, они переходили к детям с услови­ем службы в них. При этом, если речь идет о сыновьях, то в наследовании участвовали не все сыновья, а лишь те, которые оставались на момент смерти отца в его хозяйстве и доме. И толь­ко они получали равные доли наследства и имущества, отвечая по отцовским обязательствам (от лица всей семьи), и расплачивались по ним из общего наследственного статока (имущества).

Приданое дочерям комплектовалось как часть на прожи­ток, то есть выделялось из оставленного наследодателем. Законо­дательство дифференцированно подходило к вопросу наследова­ния женщинами недвижимого имущества. Строго проводился принцип недопущения вдов к наследованию родовых вотчин. При отсутствии у вдовы сыновей вотчины передавались родственни­кам умершего, ближним от его рода, то есть боковым родствен­никам по нисходящей линии.

Что касается выслуженных вотчин (поместий), то практика приравнивала их к купленным, в связи с чем допускался их переход во владение пережившей супруги. В случае повторного брака вдова теряла право на вотчину, но ее новому мужу выде­лялась земля в поместье. На купленные (в том числе и у казны) вотчины вдовы имели право собственности.

В крестьянской среде практиковалось наследование по обыч­ному праву, однако там, где речь шла о распоряжении крестьян­

скими землями, имел место целый ряд факторов. Одним из та­ких важнейших факторов была община, которая осуществляла передел (обмен) земельных наделов, распределяла тяжесть нало­гообложения и повинностей, могла стать наследницей имуще­ства, контролировала договорные и обязательственные отноше­ния своих членов. Земельные наделы передавались по наследству сыновьям, но распоряжение ими ограничивалось земельными правами общины.

СЕМЕЙНО-БРАЧНОЕ ПРАВО. Основным источником се­мейно-брачного права в Московском централизованном государ­стве было Правосудие митрополичье, составленное в XIV—XV вв. и имевшее своим основным источником Русскую Правду Про­странной редакции и Устав князя Ярослава о церковных судах.

Признавались только церковный брак и моногамная форма семьи. Церковь еще со времен Русской Правды преследовала мно­гоженство. Вторичное вступление в брак без расторжения перво­го влекло за собой уплату штрафа мужчиной, помещение в мо­настырь второй жены и обязанность мужчины жить с первой женой. В документе подробно регламентируются поводы к разво­ду, в основном повторяя нормы Устава князя Ярослава о цер­ковных судах.

УГОЛОВНОЕ ПРАВО

В отличие от гражданского уголовное право в Русском цент­рализованном государстве претерпело существенные изменения, отражая специфически национальное отношение к человеку, про­являвшееся в политическом и правовом сознании людей той эпо­хи. Конец ордынского владычества позволил русской государствен­ности развиваться в более нормальных условиях. Но внутренняя политика периода национальной независимости продолжала ис­пытывать влияние прошлых традиций по отношению к личности, когда столетия борьбы с Ордой укрепили ее связь с государством. Почти каждый взрослый человек был участником этой борьбы, что диктовало бережное отношение к подданным, терпимость го­сударства к некоторым видам преступной деятельности. Если бы государство не проявляло чувство меры в области репрессий, борьба за национальный суверенитет была бы сложнее.

Однако после завоевания независимости Русскому центра­лизованному государству пришлось «наверстывать упущенное» и в

экономической, и в политической, и в правовой сферах. В опреде­лении границ дозволенного в поведении личности по некоторым направлениям оно считалось с интересами последней меньше, чем в странах Европы. Подобное государственное «давление» прояви­лось и в уголовном праве ¹⁵, хотя его репрессивность не была связана с какими-то особыми масштабами жестокости и беспо­щадности, что было повсеместно характерно для Запада.

Согласно Судебнику 1497 г. само понятие преступления ста­ло трактоваться по-новому. Если по Русской Правде считались преступными только такие деяния, которые наносили непосред­ственный ущерб конкретному человеку — его личности или иму­ществу (статьи 2, 33, 34 Краткой редакции Русской Правды), то Судебник 1497 г. под преступлением стал понимать, кстати, тож­дественно Псковской Судной грамоте, также всякие действия, которые так или иначе угрожали государству или господствующе­му классу в целом и поэтому запрещались законом. Соответствен­но, изменился и термин для обозначения преступления. Вместо обццы оно теперь именуется «лихим делом» (статья 8 Судебника 1497 г.).

Совершающие преступление — преступники — это лихие люди, особо опасные преступники — ведомые лихие люди. Бу­дучи основой формирования массовой преступности, собствен­ность была главным объектом посягательств ведомых лихих лю­дей. Понятие «лихо» означало в Русском централизованном госу­дарстве беду в широком смысле, разорение, крупный матери­альный ущерб. Именно в таком значении отражает это понятие Судебник 1497 г., упомянувший «лихих» в статьях 8, 13, 39. Суть их в том, что лихой человек, систематически занимающий­ся татьбой (кражей), разбоями, душегубством и ябедничеством, подлежит смертной казни как личность заведомо неисправимая.

Наряду с развитием государства в сторону централизации, это привело к некоторому изменению взгляда на субъект пре­ступления. Судебник 1497 г. рассматривал холопа уже как чело­века (статьи 2, 12 и 68) и в отличие от Русской Правды, где субъектами права могли быть только свободные люди, а холопы и рабы таковыми не были (статьи 2, 33, 34, и др. Краткой редакции Русской Правды), считал его, то есть холопа, способ­ным самостоятельно отвечать за свои поступки и преступления.

В соответствии с изменением понятия преступления услож­нялась и система преступления. Судебник 1497 г. вводит и закреп­ляет наказуемость антигосударственных деяний под которыми по­нимались политические и должностные преступления. Государствен­ные преступления, не известные Русской Правде и лишь наме­ченные в Псковской Судной грамоте (статья 7), Судебником 1497 г. именуются крамолой и подымом. Статья 9 Судебника гласит: «А государскому убойце и коромолнику, церковному татю, и голов­ному, и подымшику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку живота не дати, казнити его смертною казнью». Сюда же примы­кали заговоры и мятежи, бесчестье и брань в адрес государя.

Под крамолой понималось деяние, совершаемое преимуще­ственно представителями господствующего класса. Первоначаль­но крамола выражалась главным образом в отъездах князей и бояр, пытавшихся сохранить свою самостоятельность. Крамоль­ник и его дети лишались боярского чина и права на имущество, но не подлежали еще уголовному наказанию. По мере усиления борьбы с великокняжеской властью крупные бояре стали при­бегать к прямой измене, заговорам, восстаниям и иным дей­ствиям, направленным против власти и жизни самого великого князя. Именно как крамолу стали рассматривать великие князья Московского государства отъезд бояр к другому князю.

Что касается понятия «подым», то оно инкриминировалось людям, чья политическая и антигосударственная деятельность была направлена против власти. Этих людей называли подымщи- ками и зажигалниками.

Подымщик в разное время трактовался преимущественно как поджигатель дома, двора, жилого помещения (дыма). К подымщи- кам также относили лиц, нарушивших существующие, господству­ющие нормы поведения, скрывающихся от властей и бесспорно относящихся к разряду лихих людей. Исходя же из контекста ста­тьи 9 Судебника 1497 г., подымщик — это лицо поднимающее, возбуждающее кого-то, население или какую-то его часть против основ существующего правопорядка, может быть на восстание.

Зажигалник — человек, совершивший поджог, то есть тот, кто пожар учинял нарочитым делом (специально). Поджог расце­нивался как тягчайшее преступление еще во времена Русской Прав­ды, а зажигалники подлежали смертной казни наряду с подым- щиками и обвиненными в крамоле, то есть мерой наказания за государственные преступления устанавливалась смертная казнь.

Смертная казнь, таким образом, при всем своем феодаль­ном партикуляризме (обособленности) была направлена, прежде всего, на защиту государства, во всяком случае не меньше, чем на защиту личных интересов самого государя. Статьи о казни в Судебнике 1497 г. были прямым следствием прошлых традиций, закрепленных в общегосударственном кодексе. Смертная казнь юридически была закреплена в Двинской Уставной грамоте (1397— 1398 гг.). Затем она предусмотрена в статьях (7, 8 и др.) о госу­дарственной измене в Псковской Судной грамоте (1467 г.) и, наконец, переходит в Судебник 1497 г., где представлена значи­тельно шире. Смертную казнь он предусматривал в четырех ста­тьях (9, 11, 13, 39), указывая на то, что она имеет место при­мерно в десяти случаях.

Увеличив перечень антигосударственных преступлений, Су­дебник 1497 г. упоминает о должностной преступности в виде запретов взяточничества, мздоимства, злоупотреблений властью (статьи 1, 29—36), предписывая должностным лицам надлежа­щий образ поведения без угрозы репрессиями и карательными санкциями. Регламентировав весьма слабо должностную преступ­ность, Судебник 1497 г. сохранил в принципе такие же «некара­тельные» формы, которые содержались в Псковской Судной гра­моте. Дело в том, что в рассматриваемое время (XIV — начало XVI в.) узкая группа аристократии была практически единствен­ным конгломератом (объединением людей) управления страной и пользовалась громадным авторитетом. Смещение за мздоинство и другие должностные преступления с занимаемых должностей выглядело в правосознании позорнее открытых репрессий.

Судебник 1497 г. предусматривал развитую систему имуще­ственных преступлений. Как уже отмечалось в русском праве эпохи Судебника 1497 г., отчетливо оформился статус «лихого челове­ка», для которого разбой и бандитизм были профессиональными занятиями.

Мера наказания за такие преступления оговаривалась в спе­циальных статьях Судебника 1497 г. (статьи 8—14, 39). Смертной казнью наказывался ведомый лихой человек, виновный в раз­бое, краже или в ином лихом деле (статья 8). Лихим могли при­знать любого опасного для власти человека. Он мог быть признан лихим не обязательно в соответствии с доказательствами его вины, но и по присяге тех, кто его оговорил (статьи 12, 13). Для

этого достаточно было показаний пяти-шести детей боярских или добрых христиан. Под понятие иного лихого дела могло быть подведено любое действие, наносящее вред существующему по­рядку. Смертной казнью карался и человек, нанесший ущерб государству и церкви (статья 9), а также вор, пойманный вто­рично (статья 10). В этой связи Судебник 1497 г. устанавливает виды кражи, квалифицированные по объекту — церковная и головная татьба (статьи 9, 10), по повторяемости — рецидив, повторная кража (статья 11), по субъекту — кража, совершенная ведомым лихим человеком (статья 13). Всякая квалифицирован­ная кража каралась смертной казнью. Статья 11, относя рецидив к числу отягчающих признаков, рассматривает повторную кра­жу как квалифицированную. При отсутствии у виновного иму­щества он не выдается истцу для возмещения убытков, а под­вергается смертной казни.

Человек, нанесший ущерб государству, квалифицировался понятием головной татьбы — похищение людей, преимущественно холопов, как наиболее ценного для господствующего класса иму­щества.

Человек, нанесший ущерб церкви, именовался церковным татем, то есть лицом совершившим святотатство или деяние, так или иначе нарушающее права и интересы церкви, являющейся оплотом феодального государства.

Уличенный в воровстве в первый раз наказывался битьем кнутом. Это называлось торговой казнью, которая производи­лась палачом на торгах, площадях или в иных местах скопления народа, с целью устрашения последнего. Наказанный битьем кнутом должен был выплатить штраф и возместить убытки по­терпевшему из своего имущества. Неимущий отдавался потерпев­шему в холопы для отработки убытков (статья 10).

В группе преступлений против личности выделялись квали­фицированные виды убийства (государский убойца, разбойный убийца), оскорбление действием и словом.

Введение специального понятия «государский убойца» и ус­тановление смертной казни для лиц, совершивших это деяние, обусловливалось учащением случаев выступления зависимого населения против своих господ и необходимостью защиты жиз­ни представителей господствующего класса. Ярко выраженный классовый характер Судебника 1497 г. также устанавливает выс­

шую меру наказания за такое квалифицированное преступле­ние, как кража, сопровождавшаяся убийством собственника (раз­бойный убийца), что могло быть одновременно и средством рас­правы с тем или иным представителем господствующего класса (статья 9).

Что касается оскорбления действием и словом, то Судеб­ник 1497 г. в статьях 8 и 9 вводит некоторые новые составы преступлений. Так, наряду с татьбой и разбоем, известными еще Русской Правде, впервые появляется понятие ябедничества, то есть ложного доноса, злостной клеветы, имевшего своей целью обвинить невиновного. Новый состав давал господствующему клас­су неограниченные возможности. В борьбе со своими противни­ками под это понятие теперь можно было подвести любое дея­ние, которое приносило вред всему господствующему классу в целом, нарушая его интересы или посягая на установленный в государстве порядок. Именно в этих же целях статья 8 вводит понятие ведомого лихого человека, которым мог быть признан любой, хотя бы и не совершивший никакого конкретного дея­ния, но сочувствовавший требованиям народа, поддерживавший его и в силу этого являющийся лицом, опасным для господству­ющего класса. С усилением борьбы феодально-зависимого и зак­репощаемого населения, принявшей массовый характер, совер­шение преступлений ведомым лихим человеком, безусловно, влек­ло для него смертную казнь.

Итак, если Русская Правда стремилась в наказаниях осуще­ствить возмездие и извлечь из имущества виновного выгоды в пользу князя и потерпевшего, то по Судебнику 1497 г. основной целью наказания становится устрашение. Соответственно, изме­няется и система наказаний. Она стала более жесткой по сравне­нию с ранее действовавшим законодательством. Если раньше гос­подствовали имущественные наказания, то теперь они отошли на задний план. Судебник 1497 г. ввел новое, по сравнению с Русской Правдой, наказание — смертную и торговую казнь, причем эти меры применялись за большинство преступлений. Закон не конкретизировал виды смертной казни. На практике они были весьма разнообразны: повешение, отсечение головы, утопление и др. Торговая казнь часто являлась замаскированным видом смер­тной казни, особенно в случаях, когда предписывалась торговая казнь без пощады. Судебник, как и Русская Правда (статья 23

Пространной редакции Русской Правды), предусматривает про­дажу (денежный штраф за совершенное преступление), но она теперь применяется редко и обычно в сочетании со смертной или торговой казнью (статьи 13, 55, 62). Помимо указанных в Су­дебнике 1497 г. наказаний практика знала и такие меры наказа­ния, как лишение свободы и членовредительство (ослепление, отрезание языка, ушей).

ПРОЦЕССУАЛЬНОЕ ПРАВО

Образовавшееся Русское централизованное государство сосре­доточило в своих руках судебные функции по всем важным делам, что и было закреплено в Судебнике 1497 года. Вотчинная юстиция теряла свое значение, за ней остались лишь малозначительные дела. Судебная функция стала областью государственной деятельности с определенным штатом исполнителей, дьяков и судей.

Высшей судебной инстанцией, согласно статье 21 Судебни­ка 1497 г., выносившей окончательное решение, был суд вели­кого князя. Под княжеским судом понимался как суд самого великого князя, так и его детей. Великокняжеский суд в тот период рассматривал дела в качестве суда первой инстанции по отношению к жителям своего домена, а также особо важные дела или дела, совершенные лицами, имеющими привилегию на суд князя. К ним обычно относились обладатели (духовные и светские) тарханных грамот (грамоты, дававшиеся Золотой Ор­дой церкви, монастырям и князьям на налоговый, судебный и другие иммунитеты) и служилые люди, начиная с чина стольника (стольник — дворцовый, затем придворный чин в Российском государстве XIII—XVII вв.).

Помимо этого, князь рассматривал дела, поданные лично на его имя, направленные по докладу (доклад — протокол су­дебного заседания суда первой инстанции, передававшийся на рассмотрение вышестоящей инстанции, которая давала указа­ние, как решить дело) из нижестоящего суда для утверждения или отмены принятого судом решения, а также являлся высшей апелляционной инстанцией по делам, решенным нижестоящими судами, осуществляя так называемый пересуд (пересуд — пере­смотр дел по жалобе сторон). В отличие от доклада, когда дело поступало на рассмотрение вышестоящей инстанции независимо от желания сторон, пересуд наступал лишь по жалобе стороны и

мог быть прекращен, если во время доклада обе стороны при­знавали правильность судного списка. Судный, или докладной, список представлял собой протокол заседания суда первой ин­станции. Пересуд допускался не по любому делу, а лишь в тех случаях, когда одна из сторон оболживит, то есть подвергнет сомнению, судный список, а также при решении дела полем (поле — судебный поединок). По делам «менши рубля», а также по искам о холопах и земле пересуд не назначался (статья 64).

С XV в. Боярская Дума стала самостоятельным судебным органом, совмещая эти функции с управленческими. Боярская Дума в качестве суда первой инстанции судила своих собствен­ных членов, должностных лиц приказов и местных судей, раз­бирала споры о местничестве и иски служилых людей, не пользо­вавшихся привилегией великокняжеского суда. Она была выс­шей инстанцией по отношению к местному суду. В нее передава­лись по докладу дела, изъятые из самостоятельного ведения ме­стного суда, а также дела от приказных судей, когда между ними не было согласия или порядок и решение не предусматри­вались законом. Кроме этого, Боярская Дума была, наряду с великим князем, апелляционной инстанцией (статья 1).

В качестве судебной инстанции приказы выделились в кон­це XV века. Суд по приказам применялся лишь в тех случаях, когда дело не могло быть разрешено обычным старым боярским судом. Поэтому статья 2 Судебника 1497 г. предусматривает обя­занность судьи принимать к производству дела в пределах его компетенции. Если дело выходило за эти пределы, то судья от­сылал истца к надлежащему судье.

На местах судебная власть принадлежала наместникам и во­лостелям. Судебник 1497 г. довольно широко трактует компетен­цию местного суда в гражданской и уголовной сфере. Перечень конкретных преступлений, входящих в компетенцию местной администрации, оговаривается, когда речь идет о разрешении конфликта полем (заемное дело, бой, поджог, душегубство, раз­бой, татьба — статья 38), а также в случае довода лихого дела (облихование — статья 8; татьба, разбой, душегубство, ябедни­чество — статья 39). Отдельно в статье 62 регламентируется дея­тельность волостелей или посельских (посельский — управляю­щий дворцовым селом) в случае возникновения межевых тяжб (битье кнутом, штраф).

Вместе с тем уже первые статьи Судебника 1497 г. ограни­чивали произвол судей, так как устанавливали, что на суде бояр и окольничих (окольничий — второй думный чин после бояри­на, то есть лицо, входившее в состав Боярской Думы) должны присутствовать дьяки (дьяки — представители иных сословий, они же и составляли необходимые документы), а суд наместни­ков и волостелей должен проходить в присутствии представите­лей местной администрации и верхушки черных крестьян и по­садских людей (статьи 1, 38).

Определенную стройность такой централизованной системе судебных органов предавала и регламентация судебных пошлин. Впервые в общегосударственном масштабе суд провозглашался нелицеприятным и беспристрастным (статья 34). За его произ­водство или иного печалованиа (печалованиа — забота, защита, покровительство, содействие) запрещалось брать посулы — взятки. Первоначально посул — не столько взятка в буквальном смысле слова, сколько плата за проявление судьей прилежания в разбо­ре дела. Поэтому такие посулы допускались, что создавало ши­рокие возможности для злоупотребления судей.

Централизация государственного аппарата и недовольство масс злоупотреблениями должностных лиц на местах требовали упорядочения и ограничения прав должностных лиц. Запрещение посула как взятки получило законодательное подтверждение в 1, 38, 67 и др. статьях Судебника 1497 года.

Статья 59 Судебника 1497 г. как бы продолжает статью 109 Псковской Судной грамоты, определявшей юрисдикцию цер­ковного суда. Обладая судебной властью, церковь распространя­ла свои права на духовенство и на людей, патронируемых ею. Однако, отражая политику централизации судебной власти и ограничения пределов компетенции круга людей, подсудных цер­ковному суду, Судебник 1497 г. изымает из церковного суда дела совершенные лицами разной подсудности. К ведению церковных судов относились преимущественно дела по личным искам — разбор брачных и семейных дел, отношения между родителями и детьми, дела о наследстве. Наиболее важные уголовные дела — душегубство и разбой с поличным, хотя и совершенные лица­ми, подсудными церковному суду, подлежали рассмотрению ис­ключительно государственными органами. Даже менее опасные уголовные дела, совершаемые духовными лицами (например,

кража), подлежали рассмотрению в государственных судебных органах.

В судебном процессе различались две формы. Первая характе­ризовалась развитием уже известного состязательного процесса. Вторая — появлением новой формы судопроизводства — розыска.

Состязательный процесс использовался при ведении граж­данских дел и менее тяжких уголовных дел. При состязательном процессе дело начиналось по жалобе истца, именовавшейся чело­битной. Она обычно подавалась в устной форме (статья 2). По получении челобитной судебный орган принимал меры доставки ответчика в суд. Документ, в котором указывался срок явки сто­рон в суд, назывался срочной грамотой (статья 26). Должностное лицо, в обязанность которого входил вызов в суд сторон, называ­лось недельщиком. В обязанности недельщика входили также арест и пытка обвиняемых и передача в суд дел о воровстве, организа­ция судебного поединка и исполнение решения суда. Срочная гра­мота давалась ответчику на основе приставной. Приставная грамо­та (документ, выдававшийся приставу и разрешавший ему брать на поруки ответчика при вызове его в суд, производить обыски или иные действия, необходимые для расследования по делу или приведения в исполнение приговора), подписанная недельщиком, давалась приставу и содержала указание «дать ему на поруки тако­го-то, от имени такого-то, в таком-то иске». Приехав на место, пристав должен был накинуть на ответчика срочную, то есть со­общить ему срок явки в суд и потребовать от него поручительства о явке в суд в указанный срок (статья 45). Если ответчик каким- либо образом уклонялся от суда, то он проигрывал дело даже без разбирательства. Истцу в таком случае выдавалась так называемая бессудная грамота (судебное решение, выдававшееся стороне, вы­игравшей дело, при неявке другой стороны в суд). Неявка истца в суд влекла за собой прекращение дела (статьи 25, 27).

В этой связи несколько изменилась система доказательств. В отличие от Русской Правды Судебник 1497 г. не различает теперь послухов и видоков, именуя всех послухами. Послушествовать могли теперь и холопы, являясь, как и все, свидетелями факта, очевид­цами. Необходимыми условиями свидетельских показаний были личная непричастность к делу и совершеннолетие (статья 48).

Доказательством признавалось и поле — судебный поеди­нок. Поединку предшествовало крестное целование, даже если

бились не сами истцы и ответчики, а наймиты — полевщики, представляющие интересы той или иной стороны. Отказ от поля расценивался как признание своей вины. Судебный поединок как вид доказательства существовал еще в Древнерусском госу­дарстве, но законодательно был впервые закреплен в Псковс­кой Судной грамоте. Поле назначалось только по делам, не зат­рагивающим интересов государства, и могло быть заменено сви­детельскими показаниями (статья 4), то есть виновность того или иного лица подтверждалась не представлением доказательств, а крестным целованием (присягой) оговаривающих, что свиде­тельствовало о применении следственной формы процесса при раследовании наиболее опасных дел. Дела начинались не только по иску частного лица, но и, главным образом, вследствие довода, то есть обвинения, производимого специальными дол­жностными лицами — доводчиками. Они находились в штате наместников и выполняли обязанности судебных следователей (статья 8). Победивший в судебном поединке считался правым, то есть выигрывал дело, однако применение поля все больше ограничивалось (статья 87) и, в конце концов, было сведено на нет. В качестве доказательств применялись также договорные акты, официальные грамоты и другие документы.

Вторая процессуальная форма — розыскной процесс — при­менялась в наиболее серьезных уголовных делах (государственные преступления, убийство, разбой и др.), причем их круг постепен­но расширялся по мере обострения классовой борьбы. В розыскном процессе, в отличие от процесса состязательного, усиливается роль государственных карательных органов или должностных лиц; ус­тановившуюся в состязательном процессе систему доказательств заменяет новая, основу которой составляют такие виды доказа­тельств, как поимка преступника с поличным, нахождение при обыске украденного имущества, признание под пыткой, поваль­ный обыск (опрос представителей местного населения). Поваль­ный обыск преследовал цель выявить очевидцев преступления и провести процедуру облихования, оговора.

Статьи 12—13 Судебника 1497 г. определяют порядок оценки показаний, изобличающих преступников. По статье 12 оговор в воровстве со стороны 5—6 добрых людей, даже при отсутствии доказательств виновности, влек для оговоренного обязанность удовлетворить требования истца без разбора дела по существу.

Институт оговора — обвинения — констатировал в законодатель­ном порядке возникновение на Руси новой формы процесса, свя­занного с расправой над так называемыми лихими людьми.

Оговор со стороны людей добрых, то есть благонадежных с точки зрения господствующего класса, приобретал в глазах за­конодателя безусловную доказательственную силу. К добрым лю­дям обычно относились дети боярские, составлявшие разряд сво­бодных служилых людей, занимавшие низшие и средние долж­ности в армии и системе управления и получившие за свою службу земельные пожалования, или волостные крестьяне, си­девшие на черных землях, находившихся под управлением об­щей администрации, и целовавшие крест, то есть присягавшие при избрании их населением для выполнения различных долж­ностей в органах местного управления. Таким образом, добрые люди являлись представителями господствующего класса или за­житочной части крестьянского населения.

В розыске возбуждение дела оформлялось зазывной грамо­той, в которой содержался приказ задержать и доставить обви­няемого в суд, или погонной грамотой (приказ местным властям найти и схватить обвиняемого). Задачи по сбору доказательств возлагались на сам суд, судоговорение превратилось в допрос и очную ставку.

Выносимые судом в розыскном процессе приговоры, могли носить неопределенный (переменный) характер. Так, при отсут­ствии собственного признания облихованный преступник подвер­гался тюремному заключению на неопределенный срок (до указу), хотя судом факт преступления не был окончательно установлен.

Судебник 1497 г. четко определил для всего государства раз­меры пошлин, следующих за отправление суда. Пошлина состав­ляла десятую часть от суммы иска. При этом судье — боярину — шло 6 %, дьяку — 4 %. С увеличением или уменьшением суммы иска пропорционально изменялся и размер пошлины, то есть обращение в феодальный суд было весьма дорогим удовольстви­ем (статья 3). Существовали также специальные полевые пошли­ны. Они платились даже в том случае, если стороны помирились и отказались от судебного поединка. Если же поле состоялось, то пошлины уплачивались, кроме боярина и дьяка, еще и специ­альным должностным лицам (окольничий, недельщик), органи­зующим поединок (статья 4).

Итак, XIV — начало XVI в. — важный период истории Русского государства и права. В это время закладывается фунда­мент государства, которое войдет в ряд ведущих мировых дер­жав. Происходит коренное изменение организации государствен­ного единства: отношения сюзеренитета-вассалитета начинают заменяться отношениями подданства. Побеждает наиболее ти­пичная для феодализма форма правления — монархия, погло­щающая феодальные республики. Образованию централизован­ного государства соответствуют заметные сдвиги в развитии права. Появляются новые крупные законодательные акты, важней­ший из которых — Судебник 1497 года.

В недрах раннефеодального государства созревают условия и появляются признаки перерастания в новую форму — со­словно-представительную монархию.