М.А. БУЛГАКОВ (1891-1940)

Нужно, наконец, условиться, как будет называться то место, где стригут и бреют граждан: «голярня», «пе­рукарня», «цирульня» или просто-напросто «парикма­херская».

(«Киев-город»)

У Веры маленький голосок, а какой противный!

[Визитная карточка]:

Альфред Аркадьевич Вронский.

(«Роковые яйца», IV)

В газетах появились заголовки: «Массовая за­купка яиц за границей» и «Господин Юз хочет сорвать яичную кампанию».

Прогремел на всю Москву ядовитый фельетон жур­налиста Колечкина, заканчивающийся словами: «Не зарьтесь, господин Юз, на наши яйца, - у вас есть свои!»

(«Роковые яйца», VII)

...вот этот, вот и есть Кири-Куки, из-за которого сыр-бор загорелся. Дозвольте мне, ваша светлость, своими ручками ему глоточку перерезать.

(«Багровый остров», 12)

Я за ним на квартиру, а там голая гражданка в мыле и в ванне.

(«Черный маг»)

Чувствую, знаю - в правом кармане шубы у него кол­баса А в сущности - зачем она вам? Для чего вам гнилая лошадь? Нигде кроме такой отравы не получи­те, как в Моссельпром.

[Перекличка со стихами Маяковского.]

(«Собачье сердце», Г)

[Профессор Преображенский.] Если я, вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квар­тире петь хором, у меня настанет разруха.

(«Собачье сердце», III).

«Что же вы делаете с этими... с убитыми котами?» - «На польты пойдут, - ответил Шариков, - из них бе­лок будут делать на рабочий кредит.

(«Собачье сердце», IX).

Ну, француз, конечно, речь говорит... на скорую ру­ку спичишко. Шампанское, натурально.

(«Театральный роман», 5)

Сконфуженная Торопецкая повесила трубку и сказа­ла: «Из-за вас я нахамила не тому, кому следует!»

(«Театральный роман», 10)

Торопецкая вписала три слова в анкету и спросила:

- Когда вы родились?

Этот вопрос произвел на [артистку] Пряхину удиви­тельное действие :

- Пресвятая богоматерь! Что же это такое? Я не по­нимаю, кому это нужно знать, зачем? Почему? Ну, хо­рошо, хорошо.

- Год нужен, - тихо сказала Торопецкая.

Пряхина же приложила кулак ко лбу и закричала

резким, высоким голосом: «Меня сживают со свету!

Да взгляни же хоть ты, пречистая матерь, что со мною делают в театре!»

(«Театральный роман», 10)

[Наставления артиста Бомбардова автору пьесы, который первый раз идет к режиссеру театра]:

- Как пройдете большой серый дом, - говорил Бом- бардов, - повернете налево, в тупичок. С улицы входа нету, а поверните за угол во дворе. Там увидите человека в тулупе, он у вас спросит: «Вы зачем?» - а вы ему скажите только одно слово: «Назначено».

- Это пароль? - спросил я. - А если человека не бу­дет?

- Он будет, - сказал холодно Бомбардов и продол­жал: - За углом, как раз напротив человека в тулупе, вы увидите автомобиль без колес на домкрате, а возле не­го ведро и человека, который моет автомобиль. Напротив же как раз человека с ведром - дверь. А напротив беленькие колонны и черная-пречерная печка, возле которой сидит на корточках человек в ва­ленках и топит ее».

(«Театральный роман», 12)

Из романа сМасгер И Маргарита»

Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному: «Наша мар­ка». Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возь­ми! А?»

- У меня нет постоянного жилища, - застенчиво от­ветил арестант [Иешуа Га-Ноцри]. - Я путешествую из города в город.

- Это можно выразить короче, одним словом - б/х> дяга, - сказал прокуратор.

[Разговор Воланда и Коровьева («длинного клетча­того») со Степой Лиходеевым]: - ...кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний - именно вы!

- Они, они! - козлиным голосом запел длинный клетчатый, во множественном числе говоря о Степе, - вообще они в последнее время жутко свинячат. Пьян­ствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое положение, ни черта не делают.

В секретарскую спокойной деловой походкой вхо­дила милиция в числе двух человек.

[Секретарь Комиссии зрелищ, загипнотизирован­ный Коровьевым, поет «Славное морс священный Байкал».]

... секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы пере­стать петь, да перестатьто он не мог и вместе с хором донес до слуха прохожих в переулке весть о том, что в дебрях его не тронул прожорливый зверь и пуля стрелков не догнала!

-У меня скорее лапы отсохнут, чем я прикоснусь к чужому, - напыжившись, воскликнул кот.

[Разговор с котом Бегемотом]: - А простите... это ты... это вы... - он сбился, не зная, как обращаться к ко­ту, на «ты» или на «вы», - вы - тот самый кот, что са­дились в трамвай?

- Я, - подтвердил польщенный кот и добавил: -

Приятно слышать, что вы так вежливо обращаетесь с котом. Котам обычно почему-то говорят «ты», хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта.

- О мой друг Азазелло! - простонал кот, истекая кровью, - где ты? - Кот завел угасающие глаза по на­правлению к двери в столовую, - ты не пришел ко мне на помощь в момент неравного боя. Ты покинул бед­ного Бегемота, променяв его на стакан - правда, очень хорошего - коньяку!

- Он, видите ли, в парадном сиреневом костюме, от лососины весь распух, он весь набит валютой, а наше- муто, нашему-то?! Горько мне! Горько! Горько! - завыл Коровьев, как шафер на старинной свадьбе.

[Бегемот и Коровьев пытаются мимо охраняющей вход гражданки проникнуть в Дом литераторов]:

- Вы - писатели?.. - спросила гражданка.

- Безусловно, - с достоинством ответил Коровьев.

- Ваши удостоверения? - повторила гражданка.

- ...чтобы убедиться в том, что Достоевский - писа­тель, неужели же нужно спрашивать у него удостовере­ние? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удовстоверения вы убеди­тесь, что имеете дело с писателем.

- Вы - не Достоевский, - сказала гражданка, сбива­емая с толку Коровьевым.

- Ну, почем знать, почем знать, - ответил тот.

- Достоевский умер, - сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

- Протестую! - горячо воскликнул Бегемот. - Досто­евский бессмертен!