Фрагмент наивной языковой картины мира: боги — люди — животные — мертвые — растения — предметы Вводные замечания

1. Известно, что в языке зафиксирована наивная, «донаучная» картина мира. Наивная, «донаучная» — не значит примитивная. Ю. Д. Апресян справедливо отме­чает, что наивные представления во многих случаях «не менее сложны и интерес­ны, чем научные (...) Они отражают опыт интроспекции десятков поколений на протяжении многих тысячелетий и способны служить надежным проводником в этот мир» [Апресян 1995: т.

2. Приводимые нами наблюдения крайне отрывочны: наивные философские представления рассматриваются нами исключительно на основании языковых данных, даже еще уже — на основании данных языковой игры. Рассмат­риваемые ниже группы соответствуют понятию «лексикографического типа». По определению Ю. Д Апресяна, это «группы лексем, имеющих хотя бы одно общее свойство (семантическое, прагматическое, коммуникативное, синтаксическое, со- четаемостное, морфологическое, просодическое и т. п.)» [Апресян 1995: т. П, 349].

21 - 1789

3. Вот в двух словах картина, которая вырисовывается на основании изучения языковой игры. Всё окружающее делится на «живое» (человек, собака, воробей) и «неживое» (дерево, камень, вода). Вероятно, основной признак, по которому про­водится это разделение,—не наличие/отсутствие души (какпредполагается са­мими лингвистическими терминами «одушевленность/неодушевленность»), а способность к свобод ному перемещению в пространстве. Души нет ни в мухе, ни в сосне, но сосна не может передвигаться, и существительное со­сна является, в отличие от существительного муха, неодушевленным.

4. По справедливому замечанию Т. В. Булыгиной, существенность выделения тех или иных категорий «определяется в первую очередь (...) целым рядом собст­венно языковых ограничений—лексического и грамматического характера» [Бу­лыгина — Шмелев 1997: 29]. Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев отмечают далее: «можно заранее предполагать, что всякая мыслительная категория должна получить то или иное языковое отражение — хотя бы в частных сочетаемостных ограничени­ях, свойственных данной единице» [Булыгина — Шмелев 1997: 27]. Дело, однако, в том, насколько языковое отражение той или иной мыслительной категории лингвистически существенно. Важно, чтобы это была «именно “языко­вая” (а, например, не литературная, не общесемиотическая или общекультурная, не философская) картина...» [Апресян 1995: т. 2,349]. Так, может быть выделена ло­гическая категория «белые предметы» («снег», «молоко», «мел» и т. п.), она получа­ет языковое отражение в сравнительных конструкциях типа белый как снег (мо­локо, мел), но этим лингвистическая существенность этой категории исчерпыва­ется (см. [Булыгина — Шмелев 1997: 28]). Лингвистическая существенность рас­сматриваемых нами категорий подтверждается наличием целого ряда языковых ограничений, не только морфологических или синтаксических, но и лексиче­ских.

5. Раздел состоит из двух подразделов. В подразделе 1 рассматривается про­тивопоставление одушевленного неодушевленному, которое Т. В. Булыгина и А. Д. Шмелев справедливо считают «одним из наиболее грамматичных» для рус­ского языка. Однако в каждой из этих двух основных групп есть семантические классы, характеризующиеся некоторыми специфическими ограничениями. Это, например, люди в противопоставлении животным, растения в противопостав­лении предметам. Эти классы будут рассмотрены в подразделе 2. Здесь же рас­сматривается класс умерите — промежуточный между группами одушевленное и неодушевленное. Есть языковые особенности, которые ломают намеченные гра­ницы и предполагают другое разбиение на группы и классы. Животные «ближе» к людям, чем неодушевленные предметы (в том числе и растения), однако сущест­вуют языковые особенности, сближающие человека с растениями и некоторыми другими неодушевленными предметами. Обыгрывание некоторых из этих осо­бенностей рассматривается также в подразделе 2.

1.