Приложение Невольные каламбуры и недоразумения при столкновении деревенской речи с городской (по моим детским воспоминаниям)

Остановимся на одном, частном, но достаточно интересном виде невольного каламбура. Это каламбуры и недопонимания («коммуникативные неудачи»), вы­званные различиями в речи городского и сельского населения.

Предки мои с обеих сторон - и со стороны отца (Санниковы), и со стороны матери (Лагуновы) - крестьяне прикамской, Пермской губернии. «Гонимые вет­рами социалистических перемен», бежали они, бросив земли, дома, хозяйство (легко ли было?), в ближайший город - Воткинск. Трудно пришлось моим роди­чам на новом месте, в непривычной городской обстановке. И чуть ли не самое трудное для новых горожан - языковой барьер. И сколько тут было недопонима­ний, довольно смешных, а иногда и печальных (и смех, и слезы)!

Говорили все мои родичи на пермском диалекте северновеликорусского на­речия русского языка и унаследовали все основные признаки этого наречия. Они известны: оканье, 2-смычное, стяжение в глагольных формах (делат, читат вм. делает, читает), употребление согласуемых постпозитивных частиц (в литера­турном языке: село-то, дом-то, изба-то, руки-то, у нас: село-то, дом-от, изба- та, в избу-ту,руки-тё), удвоеннное твердое ш на месте мягкого щ (Ишшо шшука попалася - «Еще щука попалась») и т. д.

Конечно, были в речи старших моих родственников и некоторые различия (наш большой «клан» объединял выходцев из разных районов Прикамья): кто-то цокал {цисто вм. чисто), кто-то чокал {курича вм. курица). Говорящие и сами замечали, обыгрывали эти различия. Даже в частушках это отразилось:

Милка, чо, милка, чо?

Милка, чокаешь почо?

А я девчонка-северяночка,

Почокаю - дакчо?

Ну, а дядя Ваня у нас - особь статья, он сокал {Куриса снесла Аисо; Скажи кури- се, а она всейулисе) и смягчал заднеязычные г и к {Ванькя истопил банькю).

Но, конечно, все исправно окали.

Я не собираюсь описывать особенности пермского говора северного наречия (см.

То, что говоры испытывали (и испытывают) интенсивное воздействие литера­турного языка и многие диалектные черты (в первую очередь - резкие) посте­пенно отмирают, особенно в речи деревенских жителей, переселившихся в го­род, - тоже известно. Моя цель предельно скромна: мне хотелось бы просто при­вести несколько картинок моего детства, иллюстрирующих этот процесс, пока­зать, как бывшие крестьяне и их дети чувствуют себя в непривычной городской языковой среде и пытаются к ней приспособиться и какие забавные ситуации и недоразумения могут при этом возникать.

Неприятное чувство, что мои родные и сам я в чем-то (в манере поведения, в разговоре) хуже (именно - хуже!) коренных горожан-воткинцев, пришло ко мне довольно рано. Помню разговор соседки с мамой о моем брате Гере (Григории): «Что это вы, Ефросинья Николаевна, так некрасиво сына зовете, как собаку: ‘Терко! Герко!”». Я думал, что мама возразит, а она, обычно такая уверенная, оби­женно поджала губы: «Ну, чо с нас взять? В лесу родились, пеньку молились. Чурки с глазами».

Ребята смеялись надо мной, когда я говорил: чо, одёжа, лыва (вместо лужа), церква (церковь), в школу-ту.

Говорить «по-городски» я худо-бедно научился. Не обладая особыми лин­гвистическими талантами, я от цоканья, оканья отучился легко. Пишут, что Максим Горький всю жизнь сильно окал. Уверен: кокетство это, не хотел он пе­реучиваться.

С морфологией, со склонениями-спряжениями хлопот было больше. На уроке говорю: «Мой дедушко с бабушкой живут в деревне, в городу-ту не хочут жить». Ребята смеются, а учительница поправляет: «Санников, нужно сказать: Мой дедуш­ка и бабушка в городе-то не хотят жить. Повтори! И не надо на о напирать, скажи не: хОтят, а: хАтят». Или говорю: Мы завтра олашки пекчи будем, учи­тельница поправляет: «Не олашки, а оладьи или: оладушки*, и не пекчи, а - печь. Повтори».

Краткие прилагательные, которые в литературном языке употребляются толь­ко в роли сказуемых (Она очень красива), у нас могли выступать и в роли опреде­лений:

Ох, какая пурга-вьюга,

Ох, какая темна ночь.

Одна мать искала сына,

А другі искала дочь.

Вспоминается еще (тоже на «морфологическую» тему), как родичи мои на гу­лянке поют разухабистую частушку:

Мы по улице идем,

Чо-нибудь да делаем:

То оконницы ломаем,

То за девкам бегаем.

За девкам бегаем... В разных пермских говорах творительный множественного оформлялся по-разному и всё не так, как в литературном языке. Бегали за девка­ми только в городах. На севере Пермской области (колонизированном с северо- запада новгородцами и вологодцами) - бегали за девкима или за девкама, у нас же, на юге области (колонизированном в основном с запада, позднее, после взя­тия Казани) - бегали за девкам.

Меня ничуть не коробят ни аканье, ни яканье, ни оканье, ни иканье: коробит меня, как, думаю, и других бывших или современных «диалектных носителей» (а их полстраны), нарочитое, утрированное, ложное, заученное яканье или ока­нье. Замечательная актриса Инна Чурикова, отлично сыгравшая простых русских женщин в нескольких фильмах («В огне брода нет», «Начало» и др.), в фильме «Курочка-ряба» вдруг принялась так неестественно окать, что я просто не смог смотреть этот, видимо небезынтересный, фильм... Для создания местного коло­рита посоветовал бы не-окалыцикам использовать не оканье, а какие-то другие языковые краски.

Нельзя сказать, что мое «диалектное прошлое» причиняло мне одни неудобст­ва. Позднее для меня, студента филологического отделения Пермского (тогда Молотовского) университета, изучение основ северных русских говоров казалось детской забавой - для меня-то это был родной язык! Да и при изучении других курсов мое «диалектное прошлое» иногда помогало. «Кто не знает букву Ъ, букву Ъ, букву і? Где и как ее писать...» Да никто не знал, даже преподаватели были в этом не слишком тверды, и в диалектологических экспедициях иногда обращались ко мне: «А в этом слове был Ъ?» И тут помогало это мое диалектное прошлое. Конеч­но, звук (точнее, фонема) Ъ, который когда-то был живым, из пермских говоров, как и из русского языка в целом, ушел, но у нас он оставил заметные следы.

Я остановился на фонетических и морфологических различиях между «городским» и «деревенским» языком, потому что они часто приводили к непо­ниманию («Виник, куриса — что это такое?»).

Чаще всего, однако, недоразумения при общении были связаны с лексикой. Немало было у нас диалектных, пермских слов, которые были непонятны «городским», а то и вводили их в заблуждение: обабок (подберезовик), синявка (сыроежка), становйна (ночная сорочка), мизгирь (паук), робетишка (ре­бятишки), робить (работать), гаркать (призывать: «Ну-ко, робетишка, Шурку по- гаркайте, ись (есть) пора!») и т. д.

Меня и мою двоюродную сестру Любу называли шутливо: два шйшгута. Ви­димо потому, что были мы очень дружны и всюду ходили вместе (в словаре Вла­димира Даля шишгут определяется как слово новгородское или пермское, со значением: «шалун, повеса»).

Если мы, ребятишки, уросили (капризничали), нас частенько пугали букой («Будешь уросить - бука тебя заберет!»), а если угрозы не действовали, она (бука) являлась собственной персоной - в овчинном тулупе наизнанку, в вы­вернутой наизнанку шапке, с тряпкой на лице. Громко стучала палкой: «Кто тут уросит?! Заберу!» (ужас и смятение (непродолжительное) среди малышей- скандалистов).

Взрослые не прочь были подразнить малышей.

У Володи в огороде Курицу зарезали.

Кровь теки, теки, теки,

Володю во солдатики.

То ли мне себя было жалко, то ли курицу, то ли нас обоих, но я начинал всхли­пывать, пока мама или кто-то из теток не вступался за меня: «Чо вы его хвйдите?» Хвилйтъ в пермских говорах значило дразнить ребенка, заставляя его плакать.

Хвилйли меня еще и Алексеевной. Это была крупная беззубая старуха, слегка смахивавшая на Бабу-ягу. Время от времени она приходила то к маме, то к кому- нибудь из теток «править» их (это такой очень глубокий массаж внутренностей). «Ну дак чо, Алексеевна, не роздумала идти взамуж за Вовку-то нашего?» - спраши­вал кто-нибудь во время процедуры. Она степенно шепелявила: «Нет, не роздума­ла. Раз уж сосватали, я вертеться не буду, я своему слову хозяйка! После Покрові свадьбу сыграм!» Все смеялись, а я плакал, видимо, не исключая полностью, на 100 процентов, возможности бракосочетания с беззубой Алексеевной.

Но самое коварное - слова те же, а значение разное. Тут уж - и смех, и грех, сплошные «коммуникативные неудачи». Вот мама и мы, вытаращив глаза от изум­ления, слышим, как соседская девочка говорит: «Я пойду погуляю, мама!» И та от­вечает: «Погуляй-погуляй, дочка!» У нас, в пермских говорах, гулять значило вес­ти распутную жизнь («Она от него гуляет!»), а желая поиграть на улице, мы спра­шивали у мамы, можно ли побегать, и мама соглашалась: «Ладно, побегайте ма­ленько!». Прилагательное самостоятельный значило у нас «солидный, серьез­ный» («Такой мужчина хороший, самостоятельный!»).

Глагол велеть значил одновременно и «приказывать», и «разрешать». Помню, мой друг Колька Нельзин переживал, что, играя с ружьем в доме своей тетки, вса­дил ей в бедро добрый заряд дроби. «Но она же сама велела ружьем поиграть!» - утешал я его, а он меня поправил: «Не велела, а разрешила!» А как он хохотал, ко­гда я сказал, что у нас сегодня «Будут губы жарить\» Спросил: «А носы вы жарить не будете?» Дело в том, что у нас губами называли грибы, а губы (часть тела) - это у нас брылы.

рюля вообще не было). А миску мои родичи именовали чашкой. Вы спросите: а как же называли тогда чайную чашку? Так и называли - чайная чашка.

Помню, в 44-м мама впервые разрешила мне пригласить на день рождения (тринадцать лет) нескольких товарищей. Я приглашаю друга, Колю Нельзина, а он отвечает: «Большое спасибо!» У нас спасибо говорили только, благодаря за угощение или за подарок. А в ситуации приглашения в гости говорили: «Ладно, приду!», и спасибо в этом случае означало отказ, нечто типа «Нет уж, спасибо!». Я к Кольке: «А почему не придешь?» - «Нет, почему не приду?! Приду, спасибо. Чудак ты!»

Или еще одно недоразумение. Рассказываю ребятам о каникулах, проведенных в деревне, у деда и бабки. Говорю, что с одной пчелы дед получает за лето около пуда меду. В ответ смех, крики: «Ну ты и враль!» И хотя я разъясняю, что в деревне пчелой называют не только одно насекомое, но и целую пчелиную семью, улей, - все равно меня долго называют бароном Мюнхгаузеном.

Приведу еще несколько каламбурных несовпадений речи «деревенской» и «городской».

Кочи. Это не воспетые Некрасовым кочи (кочки): «...И кочи, и моховые болота, и пни - Всё хорошо под сиянием лунным...» У пермяков это слово употреблялось в значении, которое даже Владимиру Далю было неизвестно: кочи - это волосы (кажется, только женские). Помню диалог:

-Машка, неужто шарам-mo твоим (глазам) не стыдно!

- Нет, ты сама постыдилася бы, паскуда!Я те кочи-те повыдеру! (небольшая словесная разминка двух соперниц перед баталией, в ходе которой серьезно по­страдали и «кочи», и прочие атрибуты женской красоты).

Слово водка выходцы из деревни не употребляли: только - вино. Было оно двух видов: белое вино (или просто белое) - водка, и красное вино - всё остальное. Помню, тетя Толя (Евстолия) шепчет мне за столом: «Нет, Вова, уж куда мне, ста­рухе, белое пить! Ты мне послабже, красненького вон налей!» - и кивает на бу­тылку с 50-градусным венгерским ромом.

Необычными, а чаще - смешными казались «городским» наши обращения к собеседнику.

Бабушку у нас, в старообрядческой среде, было принято называть «мама- crdpa»; мать - «мама-молоденька» или просто «мама»; отца - «папка»; дедушку - «бйтё».

Как и в городе, у нас, выходцев из деревни, к близким родственникам обраща­лись по имени: Ваня! Сима! К вот к взрослым родственникам не столь близким, а также и к знакомым обращались исключительно по отчеству (без имени!): Се- веръяновна! Афанасьич! И это независимо от возраста. Маму, например, близкие родственники звали Симой, а все остальные ее, молодую 30-35-летнюю женщину, именовали исключительно Николаевной. Помню, коренным воткинцам это каза­лось странным: «Что это вас, Ефросинья Николаевна, как старуху зовут - Никола­евна!» Странным казалось им и то, что все взрослые родственники одного из суп­ругов называли любого родственника другого супруга - сват (или сватья). Но больше всего смешило городских то, что маленьких несмышленышей ласково величали у нас батюшками и матушками («Чо, ручку зашиб? Ой, ба-атюшко! Ну ничо, не реви, не реви! Дай я подую на ручку, и всё пройдет!» Или: «Ой, ма-атушка! Ягодку тетке принесла? Ну спасибо, спасибо, съем твою ягодку!»)

Один супруг, говоря о другом, употреблял обычно слова моя, мой\ Моя-то в деревню вчера ходила', Мой-то опять нажорался (напился). Лыка не вяжет!

А вот в частушках для обозначения влюбленных использовался богатый набор слов: он - милой, дроля, сухотиночка (сушит женщин); она - милая, матаня, шмарочка, милашка, ягодиночка (вкусная), сухотиночка (сушит мужчин) и даже сербияночка (отголосок войны с турками за освобождение Болгарии и Сербии); капризная память сохранила только одну частушку про сербиянку, довольно странную:

Сербиянка шьет портянки В огороде, в борозде,

Интересные портянки - Из одной выходят две.

Стилистические оценки слов тоже не совпадали у «городских» и «дере­венских». Помню, моим родичам казался сверхгрубым и совершенно неприлич­ным глагол орать, а вот слова говно, титьки, срать или, например, слово жопа (и его производные) были совершенно нейтральными и общеупотребительными («Девка-та шибко хорошая, всё при ей, грудастая, жопистая!»).

В целом сельские жители признавали превосходство «городского» языка.

Но каждое село, даже каждая деревня, считала, что она ближе к этому «этало­ну» - городской речи, чем соседняя. Помню, в диалектологической экспедиции старуха говорит: «У нас-то хорошо біют, пошти-што как в городу, а вот в Пянтёге (вы сходйте, недалеко это, верст 10!), - дак там бают так, што вы обхохочитеся! А поют-то как! Базлает (орет), быдто с печки сонный свалился!»

«Деревенские» подсмеивались, например, над чужой диалектной чертой - из­менение звукового сочетания дн в пн. Отсюда пародийно-шутливые стихи:

Менный ковш упал на нно,

И обинно, и досанно...

Ну, даланно.

Всё онно...

Конечно, самые броские отличия замечались и отметались: некоторые мои родственники, особенно молодые, стали говорить одежда, а не одёжа-, велосипед, а не лесапед', лужа, а нелывя; очень, а не шибко-, красивый, а не баской. Даже ино­странными словами старались пощеголять: вместо лукошек и пестерей появи­лись зймбели, вместо женских сумочек - ридикюли. Самую большую (и обычно единственную) комнату дома именовали залой (или залом}.

Нередко, понятное дело, и впросак попадали, пытаясь показать, что тоже «не лыком шиты». И тут уж над ними смеялись не только «городские», но и «деревенские» тоже. Помню, рассказывали, как одна девушка из деревни, где вме­сто мягкого к и г (руки, ноги) говорили т, д (рути, поди), с достоинством потче­вала гостей, демонстрируя свою образованность и умение обращаться с к и г: «Наке берике».

34- 1789

Или другая подобная история, о молодом крестьянском парне, который стара­тельно акал, показывая свою образованность, да вдруг и разоблачил себя, употре­бив другую, более «грубую», чем оканье, диалектную черту: