Штампы

Широко распространено обыгрывание штампов (в частности, канцеля­ризмов), например, приверженность к замене глаголов словосочетаниями с от­глагольными существительными, ср.:

(1) [О «Правилах пользования лифтом»]: Запрещалось (...) всем без исключения про­изводить шалости, заниматься сном и совершать подпрыгивания (А.

(2) [Из милицейского протокола] ...по старости Сниткина не смогла убежать с до­роги, а посему и понесла убытки на почве разбития, сминания и сплюсну- тия, а также полного смешения продуктов в сумке (В. Ардов, Примета, кото­рая оправдалась).

(3) [Гадалка]:—Безусловно, эта бубновая дама на вас подала заявление в червон­ную организацию за трефовое разложение (В. Ардов, Приворотное зелье).

Е. Петров в рассказе «Великий порыв» отмечает, что сама канцелярская среда непреодолимо заражает тягой к штампам. Журналист Терпейский, ненавидящий бюрократию и бюрократическое косноязычие, назначается заведующим и через год пишет. «Сим имею известить вас на предмет появления помянутого фелье­тона, каковой таковой»*

Еще несколько примеров обыгрывания канцеляризмов:

(4) — А! Пролетарий умственного труда! Работник метлы!— воскликнул Ос­тап, завидя согнутого в колесо дворника (И. Ильф—Е. Петров, Двенадцать стуль­ев, VI).

(5) Вероятно, он [Паниковский] вспомнил, что его часто били отдельные лица и целые коллективы и что при этом ему бывало очень больно (И. Ильф—Е. Пет­ров, Золотой теленок, XII).

(6) Припаяли ему внушение,

Что вошел с кулаком в сношения,

30*

Что в июньскую полночь синюю

Искривил комсомольскую линию

(М. Исаковский, У Ванюши не пахана пашенка...).

А. Т. Твардовский писал, что в пародийной окраске примеров использования Исаковским протокольно-газетных оборотов (типа (б)) «не содержится сатири­ческих оттенков. Это мягко иронический, ни для кого не обидный тон, подры­вающий, однако, магическую, заклинательную силу претенциозно-казенных штампов речи, выводящий их из строя» [Твардовский 1978: 20].

(7) С маленькими детьми я принимаю всегда преглупый тон.

—Я читаю, дитя мое, о тактике жирондистов.

Она долго смотрит наменя.

—Л зачем?

— Чтобы бросить яркий луч аналитического метода на неясности тогдашней конъюнктуры (А. Аверченко, Вечером).

(8) С богатой добычей вернулся в родное стойбище охотник Черттезнаев. Каково же было удивление 60-летнего охотника, когда оказалось, что мех двух из уби­тых им лисиц—искусственный! Это уже не первый случай отстрела в Якутии лисиц с искусственным мехом («Лит. газета», 16-я страница).

В (8) нелепость содержания подчеркивает особенности газетного стиля, в ча­стности его склонность к штампам и претензию на достоверность и точность ин­формации.

Еще несколько примеров.

(9) ГИПОТЕЗЫ, ОТКРЫТИЯ. Любопытную версию выдвинул Сысой Свиридович Си­доров для объяснения тайны загадочной улыбки Моны Лизы. Не исключено, счи­тает исследователь, что она просто была дурой (А. Кнышев, Тоже книга).

(10) ..Каждый из нас почитал святой обязанностью с опасностью для фасада и тыла воровать горячие пироги для всей компании (...) У Шашиного отца—ры­жебородого пьяницы—была прескверная манера лупить своего отпрыска, где бы он его ни настигал, а так как около него всегда маячили и мы, то этот пря­молинейный демократ бил и нас, на совершенно равных основаниях (А. Авер­ченко, Молодняк).

(11) Комментируя статью «Правды Русской»: «Если убьют купчину немца в Новегоро- де, то за голову десять гривен», М. Зощенко пишет: Столь унизительно низкая цена за голову иностранного специалиста в дальнейшем, правда, была дове­дена до сорока гривен, и убийство, интуристов, видимо, стало не всем по кар­ману и не всем доступно (Голубая книга. Деньги).

Может быть, самый яркий пример — не высмеивания штампов, а отказа, оттал­кивания от штампов (почти обязательных!) — сочинения протопопа Аввакума, который парадоксальным образом сочетает сверхконсервативные взгляды на об­щественную и религиозную жизнь с поразительной новизной языка и стиля худо­жественной речи.

Держись за Христовы ноги!

А я, на небо глядя, кричю~

Полны сЬти напехалъ Богъ рыбы-

Ия су~ ко Богородице припалъ. Владычице моя, Пресвятая Богородице, уйми дурака тово, и такь спина болитъ!

Долгое время дальнейшее использование, воспроизведение не только штам­пов, но и вообще актов индивидуального творчества (в том числе и языковой иг­ры) оценивалось отрицательно как «повторы», «перепевы», «плагиат», «штамп» (языковой или литературный), как признак эпигонства. Затем наиболее внима­тельные исследователи с удивлением (почти с изумлением) обнаружили подоб­ные «штампы», привычные словосочетания в стихах больших поэтов и не сразу дали правильную оценку этому явлению. «Если М. О. Гершензон еще относился к явлениям такого рода как к неожиданному курьезу (отсюда вызывающее название его недописанной статьи “Плагиаты Пушкина”), то В. Виноградов ощущает их уже саморазумеющимися и в “Стиле Пушкина” приводит такие заимствования Пушки­на из своих предшественников десятками» [Гаспаров 1986: 183]. И, наконец, в по­следнее время начинает осознаваться тот факт, что без этого невозможно даль­нейшее развитие языка и поэтической речи, что иначе и быть не может. «Художе­ственный текст, состоящий из индивидуальных выразительных знаков, перестает быть художественным и становится экспериментальным»,—писал Л. В. Щерба (цит. по: [Бакина 1995]). М. Л. Гаспаров справедливо отмечает, что «мышление го­товыми словосочетаниями характерно и для больших поэтов. (...) на самом деле ничего зазорного в употреблении ритмико-синтаксических стереотипов нет: ес­ли поэт пользуется готовыми словосочетаниями языка, то это так же естественно, как и то, что он пользуется готовыми словами языка» [Гаспаров 1986: 197]. В еще большей степени сказанное относится к обыденной речи, где так часты «фор­мульные выражения» — сравнения (злой как собака), метафоры (свежий ветер, железная воля), генитивные конструкции (реки крови), которые стали уже обще­языковыми.