ЗАКОНОМЕРНОСТИ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ КОЧЕВЫХ КУЛЬТУР И ДРЕВНИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ ИСТОРИЧЕСКОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ КОЧЕВЫХ КУЛЬТУР И ДРЕВНИХ ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ В СВЕТЕ КОНЦЕПЦИИ О ХОЗЯЙСТВЕННО­КУЛЬТУРНЫХ ТИПАХ

Б. В. Андрианов (Москва)

Решение многих проблем взаимодействия кочевых культур с древними земледельческими цивилизациями тесно связано с изучением истории формирования и раз­вития хозяйственно-культурных типов, под которыми советские этнографы понимают исторически сложив­шиеся комплексы хозяйства и культуры, типичные для народов, часто различных по происхождению, но оби­тающих в сходных географических условиях и находя­щихся примерно на одинаковом уровне социально-эконо­мического развития ¹.

Наукой установлено, что направление хозяйства и географическая среда в значительной степени определя­ют особенности традиционной материальной культуры разных народов: типы их поселений, жилищ, утвари, одежды, средств передвижения, пищи и т. п. Множест­венность локальных проявлений человеческой культуры всюду сочетается с единством, обусловленным всеобщи­ми закономерностями всемирно-исторического процесса, определяющими способы производства и характер со­циальных структур. Как известно, основные формы хо­зяйственной деятельности доиндустриальных обществ — охота, рыболовство, собирательство, земледелие й скотоводство — претерпели изменения в ходе историче­ского процесса, менялось и соотношение между ними в общественном производстве^[1][2]. Особенно важны последст­

вия изменений в соотношении и взаимодействии главных форм производящего хозяйства — земледелия и ското­водства, которые исторически и определили формирова­ние основных групп хозяйственно-культурных типов, вы­деляемых этнографами.

Научным достижением является реконструкция сложного исторического пути хозяйственно-культурной дифференциации народов мира в разных историко-куль­турных областях. Оказалось, что к началу XX в. все хозяйственно-культурные типы могут быть объединены в ряд генетических, стадиально-типологических групп. Одни из них возникли конвергентно, другие явились ре­зультатом дивергентных процессов.

Скотоводство как форма хозяйственной деятельности, основанной на содержании и разведении домашних жи­вотных, прошло ряд этапов: пастушеский, отгонно-паст­бищный, полукочевой и кочевой. Возникнув почти одно­временно с земледелием в древних («вавилонских»)' центрах Старого Света, скотоводство развивалось ины­ми темпами, то обгоняя земледелие, то отставая от него. Закономерную линию развития этих форм на археологи­ческом материале в свое время попытался проследить Б. Б. Пиотровский^[4]. Его схема выглядит следующим образом: а) сосуществование примитивного ручного зем­

леделия и скотоводства; 6} усиление роли скотоводства, легче дающего на низком уровне развития производи­тельных сил прибавочный продукт; в) отделение ското­водства от земледелия при ведущей роли полукочевого скотоводства; г) рост на основе скотоводства имущест­венной межплеменной и внутриплеменной дифференциа­ции и процесса образования классов; д) второй подъем.земледелия и образование на основе плужного орошае­мого и неорошаемого земледелия древних государств и кочевых обществ на их периферии.

С развитием скотоводства человек начал хозяйствен­ное освоение многих пустынных территорий аридной зо­ны, в то время мало пригодных для земледелия. Хозяйст­венно-культурные типы, основанные на преобладании скотоводства, сыграли огромную роль в исторических миграционных процессах и хозяйственном освоении но­вых областей.

Исследованиями археологов раскрыта картина посте­пенного продвижения в VI—III тыс. до н. э. раннезем­ледельческих культур юга Туркмении, основанных на лиманном и горно-ручьевом- земледелии и скотоводстве, на восток и северо-восток — в зону неолитических охот­ников, рыболовов и собирателей степей и гор. В конце V—начале IV тыс. до н. э. земледельческо-скотоводче­ские племена проникли в дельту р. Теджен, а в III, и особенно во II тыс. до н. э., зона производящего хозяйст­ва продвинулась из южных районов на Амударью, бас­сейн Зеравшана и Ферганскую долину, а на север Ка­захстана— из Приуралья. На юге Туркмении и на верх­

ней Амударье (в Бактрии) зародилась в этот период •протогородская культура ^[5].

В евразийских степях в III — начале II тыс. до н. э. наметился процесс выделения из среды полуоседлых скотоводов-земледельцев более подвижных скотоводов. С увеличением подвижности населения евразийские сте­пи и пустыни из географического фактора, разделяющего и изолирующего отдельные историко-культурные об­ласти и племена, стали фактором объединяющим, бла­гоприятствующим культурным контактам, а также рас­пространению технических достижений, производствен­ных навыков, различных духовных ценностей^[6].

На основе подвижных форм скотоводства, по мне­нию Н.

В этих сложных историко-культурных процессах осо­бую роль сыграли подвижные скотоводы, являвшиеся носителями сходных культур бронзы второй половины II тыс. до н. э., к которым относятся хорошо изученные археологами культуры Волжско-Уральского междуречья (срубная культура), андроновских племен казахстан­ских степей, племен Южного Приаралья (тазабагъяб- ская культура) и многих близких им скотоводческо-зем­

ледельческих племен Средней Азии^[9]. Расселение этих племен далеко на восток и юг усиливало контакты осед­лых земледельцев юга и подвижных скотоводов севера, укрепляло и усложняло их культурное взаимодействие. Историческим процессам способствовало и дальнейшее развитие подвижного скотоводства, изобретение и рас­пространение у скотоводов конных боевых колесниц и колес со спицами, что получило блестящее подтвержде­ние в археологических находках В. А. Генинга (погре­бения с колесницами на р. Синташте в Южном Зау­ралье— II тыс. до н. э.), а также в наскальных изобра­жениях (запряженные лошадьми колесные повозки), датируемых эпохой бронзы (III—II тыс. до ы. э.) и обнаруженных на юге Средней Азии (Саймалы-Таш) и далее — к югу (в Индию), на восток (в Южную Сибирь и Монголию) ^[10][11]. В низовьях Сырдарьи, в самом центре Среднеазиатско-Казахстанской историко-культурной провинции, был открыт и археологически исследован величественный мавзолей — Северный Тагискен IX— VIII вв.

В конце II и начале I тыс. до н. э. бронзовые орудия труда стали сменяться железными, наступила «эпоха железного меча, а вместе с тем железного плуга и топо­ра» (Ф. Энгельс)’. Применение железа при изготовлении пахотных орудий резко раздвинуло в Европе и Азии зону плужного земледелия и в то же время способство­вало дальнейшей специализации скотоводов в зоне полу­пустынь и степей Евразии, расширило диапазон переко- чевок, увеличило подвижность населения, ускорило развитие прогрессивных черт в хозяйстве и культуре; совершенствовалась материальная культура — конская упряжь, формы удобной для всадничества одежды, кон­струкция переносного жилища и т. п. По своей сути это

и было начало формирования специализированного хо­зяйственно-культурного типа кочевников-скотоводов умеренного пояса Евразии.

Существуют разные точки зрения на проблему воз­никновения и развития кочевничества, в том числе в Среднеазиатско-Казахстанской историко-культурной провинции. Советские исследователи В. Г. Богораз- Тан, В. И. Равдоникас, А. М. Золотарев, М. Г. Ле­вин искали в свое время истоки номадизма в среде бродячих степных охотников. Это направление раз­вил в своих работах С. И. Вайнштейн, который от­носит формирование развитого хозяйственно-культур­ного типа кочевников умеренного пояса Евразии лишь к середине I тыс. н. э., когда было широко распростране­но разборное жилище с решетчатым остовом, жесткое седло со стременем, различные виды легкой и прочной утвари из кожи, дерева, металла и войлока, когда скла­дывались те формы подвижного быта, которые без осо­бых изменений доживают до этнографической современ­ности ^[12]. Другая крайняя точка зрения гласит: возник­нув на рубеже II и I тыс. до н. э., хозяйственно-культур­ный тип кочевников-скотоводов сохранился почти без' изменений до XIX в.^[13]

Если говорить о форме хозяйствования кочевников (перегон скота по сезонным пастбищам с относительно стабильным местом зимовки), составе стад (процентное соотношение видов скота), действительно можно кон­статировать сходство между древними усунями и каза­хами Восточного Казахстана (К.

шенствовались, видоизменялись, что хорошо иллюстри­руется при простом сопоставлении археологических материалов, характеризующих древних, средневековых и поздних кочевников.

Уже в древности в начале I тыс. до н. э. наметились хозяйственно-культурные различия между отдельными группами скотоводов-кочевников. На севере (в Казах­стане— в зоне типчаково-полынных степей) ведущая роль принадлежала овцеводству и коневодству с дли­тельными меридиональными перекочевками и круглого­дичным содержанием скота. На юге (в Южном Казах­стане и Киргизии — в долинах рек) преобладало полукочевое скотоводство — овцеводство, коневодство, зарождалась прочная оседлость, развивались поливное земледелие и городская культура. На юго-востоке (в. Семиречье и Восточном Казахстане) складывалась об­ласть комплексного хозяйства, базировавшегося на по­лукочевом (яйлажном) скотоводстве — крупный рогатый скот, коневодство, овцеводство — и богарном земледе­лии ^[14]. На юго-западе (в Среднеазиатском междуречье — в местах зимовок в низовьях Амударьи и Сырдарьи) произошло выделение групп полукочевых скотоводов из среды земледельцев-скотоводов на рубеже II и I тыс. до н. э., и с этого времени на территории Хорезмского оази­са активно развивался хозяйственно-культурный тип оседлых плужных земледельцев с ирригацией и отгон­ным скотоводством, в то время как в низовьях Сырдарьи вплоть до XIX в. сохранялись архаические традиции комплексного полуоседлого хозяйства скотоводов, зем­ледельцев, рыболовов^[15]. На юго-западе (в Туркмении)' в составе стада преобладали верблюды, овцы и. козы, маршруты перекочевок были обусловлены расположе­нием колодцев, а на юге (в горной зоне Таджикистана) сезонные миграции скотоводов носили преимущественно вертикальный характер. В горах в условиях большого разнообразия природных условий формировались раз­личные формы скотоводства: отгонно-пастбищная, коче­вая, выгонная, стойлово-выгонно-яйлажная^[16]. Но почти

всюду скотоводство в той или иной степени сочеталось с земледелием на протяжении истории региона.

Многолетние археологические и этнографические ис­следования истории возникновения и развития орошае­мого и неорошаемого земледелия в Средней Азии и сопредельных областях Казахстана выявили большое разнообразие форм хозяйствования и соотношения навыков земледелия и скотоводства. Огромное зна­чение почти для всей этой территории, входящей в аридную зону, имело развитие ирригационной тех­ники ^[17]. Но для каждой природной зоны историко- культурной провинции были характерны свои особен-' ности прогресса ирригации. Так, в зоне предгорий и на берегах небольших рек начало орошения свя­зано с лиманами и подпрудным регулированием па­водковых ручьев, что не требовало широкой кооперации населения ^[18]. В долинах и дельтах крупных рек иррига­ция проделала более сложный путь — от болотного или лиманного земледелия через регулирование паводков с помощью обваловки и сооружения мощных защитных дамб к сложным оросительным системам, регулирова­нию сезонных разливов рек в масштабе крупных водных бассейнов; организация ирригационного хозяйства здесь сопровождалась оформлением первых государственных образований Бактрии, Маргианы, Согда, Хорезма^[19].

Земледельцы южных районов Средней Азии уже в древности освоили многие культурные растения—пше­ницу (мягкую, круглозерную, карликовую), ячмень, про­со; одомашнили абрикосы, яблоки, груши, дыни; позднее ввели в культуру рис, виноград, овощи, различные тех­нические культуры, в том числе хлопчатник (гуза). Оби­татели земледельческих оазисов накопили богатейший опыт орошаемого земледелия на равнинах, в предгорь­ях и горах, на горных покатых террасированных скло­

нах, конусах выноса горных рек и т. д. Там, где выпа­дало достаточно зимне-весенних осадков, уже в древ­ности было развито неполивное богарное, преимущест­венно зерновое земледелие ^[20].

Важным источником истории среднеазиатских наро­дов, взаимодействия оседлоземледельческого населения с подвижными скотоводами-кочевниками являются древ­нейшие разделы Авесты-Гаты и Яшты, в основе которых, по мнению многих исследователей, лежат проповеди исто­рического лица — Заратуштры (Зороастра), жившего не позднее VII в. до н. э. ^[21]. Проповеди содержат большой фольклорный и религиозно-мифологический материал восточноиранских народов и сведения об их территории, простирающейся от Герата до гор Паропамиза на юге, до оазиса Мерва и берегов Аральского моря — на се­вере. В текстах упоминаются главная река арийской Земли —■ Датья (которую отождествляют с Амударьей), искусственные каналы, а также обитатели этих террито­рий —• арии и тура ^[22].

Историко-социальная интерпретация авестийских текстов, проделанная С. П. Толстовым, В. В. Струве, М. М. иИ.М. Дьяконовыми, В. И. Абаевым, раскрыла об­щую картину борьбы двух хозяйственно-культурных укла­дов: между ариями — оседлыми земледельцами-скотово­дами (разводившими преимущественно крупный рогатый скот) Дахистана, Маргианы, Согда, Бактрии, Хорезма и тура — скотоводческими полукочевыми и кочевыми пле­менами в низовьях и дельтах крупных среднеазиатских рек^[23]. Происходили процессы нарастания кризиса пер­вобытнообщинных отношений, зарождения классовой дифференциации общества, утверждения сильной власти как необходимого условия организации крупного ирри­гационного хозяйства, ставшего основой орошаемого земледелия многих среднеазиатских оазисов. В Средней Азии, как и во многих других областях древнего мира, границы ряда первоначальных государственных объеди­

нений в основном совпали с границами ирригационных систем и зон орошения в низовьях рек Атрека (Дахи- стан), Сурхандарьи (Бактрия), Мургаба (Маргиана), Зеравшана (Согд), нижней Амударьи (Хорезм)^[24]. Ра­нее всего эти процессы получили развитие там, где уже сформировались протогородские цивилизации второго порядка в виде крупных населенных центров городского типа, с памятниками монументальной архитектуры, раз­витым металлургическим и гончарным ремеслом, сло­жением систем знаков, предшествующих письменности, широким распространением печатей, заметной страти­фикацией общества, судя по инвентарю богатых погре­бений ^[25]. Эти городские центры, возникнув на самом юге Средней Азии (Южная Туркмения, Бактрия), постепен­но распространяли свое влияние на сопредельные обла­сти. Так, в IX—VII вв. в Мургабском оазисе выросли центры небольших владений и оазисы на дельтовых про­токах и каналах Гапти-Акар и Гунияб ^[26].

Археологические исследования Хорезмской экспеди­ции под руководством С. П. Толстова доказали, что в VI в. до и. э. в Хорезмском оазисе с его обширными естественными и людскими ресурсами победили силы объединения скотоводческо-земледельческого населения, создалась могущественная сако-массагетская военно­демократическая конфедерация восточноиранских пле­мен. На ее основе сложилось древнехорезмское госу­дарство с родом сиявушидов во главе^[27]. Создание этого государства явилось важной предпосылкой организации крупного ирригационного хозяйства на берегах нижней Амударьи.

На нижней Сырдарье — иная картина. В среде са- ко-массагетских племен, обитавших здесь в середине I тыс. до н. э., и более поздних жителей низовий Сыр­дарьи основой хозяйства являлось не регулярное ирри­

гационное земледелие с крупными каналами, как на Амударье, а комплексное скотоводческо-земледельче­ское хозяйство с неустойчивым дельтовым земледелием. На этой территории долго сохранялись восходящие к эпохе бронзы особенности примитивной ирригации и пастбищного скотоводства^[28].

Археологи выявили большие различия между типами поселений западной части Сырдарьинской дельты и се­веро-восточной (с так называемыми «джетыасарскими» крупными городищами, обитатели которых во второй половине I тыс. до н. э. и первой половине I тыс. н. э. ве­ли скотоводческо-земледельческое хозяйство с высоким удельным весом в стаде крупного рогатого скота). Го­родища окружали обширные погребальные поля при полном отсутствии открытых сельских поселений, весьма характерных для более южных районов дельты Сыр­дарьи — для окрестностей укрепленных оседлых посе­лений IV—II вв. до н. э. на Жанадарье, в западной части дельты (Чирик-Рабат, Бабиш-Мула). Курганные могиль­ники здесь располагались на возвышенных местах. Их археологическое изучение, особенно Южного Тагискена и Уйгарака (VII—V вв. до н. э.), выявило широкие свя­зи как с южносреднеазиатско-переднеазиатским миром (бусы и импортная посуда типа Яз-Ш, образы льва и пантеры), так и с культурой скифо-сибирского круга (предметы в «зверином» стиле). По мнению М. А. Ити- ной, многочисленные археологические находки этого вре­мени -позволяют наметить различия между крупными регионами: восточной областью (Тува, Алтай, Южная Сибирь и Восточный Казахстан), скифо-сарматской ев­ропейской (западной), Приуральской савроматской и Приаральской, где «звериный» стиль саков Приаралья имеет в основном западную савроматскую ориентацию, но содержит и немало центральноазиатских черт^[29].

В каждый период истории население Среднеазиатско- Казахстанской провинции представляло собой опреде­ленную культурную общность, внешние границы которой, однако, не были стабильными: то они соединяли в эпоху бронзы и раннего железа сако-скифский мир от Причер­номорских степей до Центральноазиатских нагорий и пустынь, то продвигались далеко на юг (при ахемени- дах, кушанах и позже, в период арабских завоеваний) в

Афганистан и Северную Индию, то связывали в тесный узел евразийские торговые коммуникации «шелкового пути» от Европы, Малой Азии до Китая, то вновь захо­дили далеко на север и северо-запад, объединяя в ран­нем средневековье Среднюю Азию с Поволжьем, При­черноморьем и Западной Сибирью (племенные союзы и ранние государства кочевников кимаков, кыпчаков, ха­зар и др.). Установление в XIX в. государственной гра­ницы Российской державы на юге (от устья Атрека, вер­ховьев Пянджа, Памира и Джунгарского Алатау) спо­собствовало превращению этого территориально-полити­ческого рубежа в очень важный историко-культурный рубеж нового времени.

В этом историко-географическом континууме на про­тяжении истории складывались процессы взаимодейст­вия не только двух основных хозяйственно-культурных типов — оседлых пашенных земледельцев (с ирригаци­ей) и скотоводов-кочевников, но и целого ряда переход­ных форм. Так, исследования периферии древнего Хо­резма и особенно работы в междуречье низовий Аму­дарьи и Сырдарьи позволили С. П. Толстову сделать вывод о формировании хозяйственно-культурных типов и выделить особый древний тип с полуоседлым комп­лексным скотоводческо-земледельческо-рыболовным хо­зяйством, который в низовьях Сырдарьи сохранился до XIX в.^[30]В среде древних обитателей (сакских племен, «джетыасарцев» и более поздних скотоводческо-земле­дельческих племен) этого региона, обильного камышо­выми пастбищами и речными протоками, не сложились политические и экономические предпосылки для созда­ния крупного оазисного ирригационного хозяйства. Не­малую роль в этом, по-видимому, сыграли местные исто­рико-географические условия, благоприятствующие скотоводству, с одной стороны, а с другой — неблаго­приятствующие развитию регулярного земледелия в условиях частых нападений кочевников (туров, позд­нее— гуннов, тюрков, огузов, кыпчаков)^[31].

Традиции комплексного скотоводческо-земледельче­ско-рыболовного хозяйства сохранились у поздних оби­

тателей юго-восточного Приаралья — аральских узбеков, каракалпаков, что способствовало существованию у от­дельных групп общинно-патриархальных порядков и родоплеменной социальной организации вплоть до конца XIX в., в то время как в оседлоземледельческой зоне развивались с глубокой древности классовые отношения, городская, торговая и ремесленная жизнь. Между зоной кочевников и оседлых земледельцев устанавливались своеобразные формы взаимного экономического приспо­собления, разделения труда, торгового обмена, общест­венно-политического и культурного взаимодействия в прямой зависимости от крупных и более мелких истори­ческих событий, взаимоборства господствующих поли­тических группировок, различных государственных об­разований и социальных сил ^[32]. Эти события были связа­ны как с внутренними социально-экономическими процессами, развивавшимися по-разному в оседлоземле­дельческой и кочевноскотоводческой средах^[33], так и с крупными завоевательными походами (Александра Ма­кедонского, а также гуннов, тюрков, арабов, монголов, джунгаров).

Все эти события не только меняли от эпохи к эпохе политическую карту региона, но и отражались на терри­ториальном соотношении основных земледельческих и кочевноскотоводческих хозяйственно-культурных типов. Так, в глубокой древности зона производящего хозяйст­ва,с развитым регулярным земледелием продвинулась из южных районов Средней Азии на северо-восток, на юге уже в I тыс. до н. э. сложились древнеземледельче­ские цивилизации, на их периферии начался сложный исторический процесс изменения хозяйства, образа жиз­ни и форм культуры — процесс, который сопровождался не только формированием нового хозяйственно-культур­ного типа кочевников-скотоводов, но и начавшейся со­циальной стратификацией, получившей вещественное ар­хеологическое выражение в монументальных скифских и сакских захоронениях с богатейшим инвентарем (курга­ны Бесшатыра, Чиликты, Иссыка и др.) ^[34]. Этот сложный

исторический процесс как бы «воспроизводился» заново в новых исторических условиях по мере проникновения на территорию Средней Азии и Казахстана все новых волн кочевников-скотоводов с востока из Центрально­азиатских нагорий. С образованием Тюркского каганата в VI в. эти миграции кочевников приобрели особенно большой размах. Они способствовали распространению тюркских языков и тюркоязычного населения в Средней Азии и Казахстане, в Восточной Европе и на Кавказе.

Сформировавшись на определенном уровне развития производительных сил, кочевое скотоводство и основан­ный на этой ведущей хозяйственной деятельности хозяй­ственно-культурный тип достиг своего расцвета в сред­ние века, но затем началась экономическая и культурная стагнация, характерная для нового времени.