Опыт перевода Ф.М. Достоевским романа О. де Бальзака «Евгения Гран­де» как один из первоначальных импульсов творческого процесса создания поэти­ки полифонического романа

В статье «На каком языке говорить отцу отечества?» Ф.М. Достоевский даёт сле­дующее определение языка: «Язык есть, бесспорно, форма, тело, оболочка мысли»^[142]. Поскольку язык есть форма выражения мысли, то и количество способов выражения мысли возрастает при усвоении иностранного языка.

нического сознания является изучение иностранных языков. Для Достоевского таким языком стал французский. Поскольку язык есть форма мысли, то человек, владеющий иностранным языком, может придти к разноязыкому полифонизму форм мысли. Сама же возможность полифонизма форм мысли реализуется только при соблюдении ряда ус­ловий. Например, необходим высокий уровень владения языком, его осмысления. Разу­меется, и высокий уровень владения языком ещё недостаточен для появления полифо­низма мысли и, соответственно, сознания. Необходимы предпосылки личностного ха­рактера, которыми обладал гениальный писатель, наделённый помимо писательского да­ра способностью всемирной отзывчивости, упомянутой выше.

С 1833 года, с двенадцати лет, Достоевский посещал полупансион Драшусова, где, видимо, изучался и французский.

Важнейшим творческим событием в жизни писателя, доказывающим глубокое владение им французским языком, стал перевод романа Бальзака “Eugenie Grandet” («Ев­гения Гранде»), начатый двадцатидвухлетним Достоевским осенью 1843 года. Он при­ступил к этой работе после присутствия на приеме в честь Бальзака в одном из петер-

ния // Su Fedor Dostoevskij: visione filosofica e sguardo di scrittore / a cura di Stefano Aloe. Napoli : La scuola di Pitagora, 2012. P. 163.

бургских литературных салонов. Перевод «Евгении Гранде» («Эжени Гранде» в более позднем переводе И.Б. Мандельштама), по мнению Гроссмана, назвавшего Бальзака «вечным спутником Достоевского»^[144], стал первым опубликованным трудом Достоев­ского не случайно. Сам Достоевский высоко оценивал сделанный им перевод. В письме брату Михаилу в январе 1844 года он писал: «Нужно тебе сказать, что на праздниках я перевёл “Евгению Grandet” Бальзака (чудо! чудо!).

Перевод Достоевского был опубликован летом 1844 года в 6-й и 7-й книгах жур­нала «Репертуар и Пантеон», с сокращениями, объём которых составил около пятнадца­ти страниц, по соображениям цензуры^[146]. Современная Достоевскому литературная кри­тика обошла его перевод «Евгении Гранде» молчанием. Поскольку в то время к переводу прозаического текста относились более как к технической работе, нежели к факту твор­чества. На это указывают и детали плана перевода романа «Матильда» модного в то вре­мя писателя Эжена Сю. План предполагал одновременное участие трех переводчиков и чрезвычайно сжатые сроки. В письме от 31.12.1843 Достоевский писал брату Михаилу, предлагая разделить труды по переводу: «Паттон, я и, ежели хочешь, ты соединяем труд, деньги и усилия . Мы разделяем перевод на 3 равные части и усидчиво трудимся над ним»^[147]. Перевод следовало завершить к Святой неделе, выполнив его примерно за три месяца. Даже разделённый на три части, роман-фельетон Сю сложен для перевода в такой короткий срок по причине большого объёма и своеобразного, до небрежности, ху­дожественно-публицистического стиля с его немотивированной прерывистостью сю­жетных линий и обилием второстепенных персонажей. Тем не менее, молодой Достоев­ский был полон оптимизма и уверенности в своих силах. Очевидно, именно по причине понимания перевода как процесса скорее технического, Достоевского не слишком забо­тило то, что три части романа, переведенные тремя переводчиками, имели бы заметные стилистические отличия. Перевод этот остался неосуществлённым.

156

157

158

159

Еще меньше повезло переводу романа Жорж Санд “La derniere Aldini” («Послед­няя Альдини»), который последовал вскоре за переводом «Евгении Гранде». Перевод был почти закончен, когда Достоевский «к ужасу своему узнал, что роман был переведён и напечатан в 1837 году, и что все его труды пропали даром»^[148].

Литературный перевод для Достоевского являлся не только способом заработка; сам выбор произведений для перевода говорит о его глубоком интересе к творчеству то­го или иного автора. В статье «Бальзак и Достоевский» Гроссман анализирует перевод Достоевским «Евгении Гранде» с точки зрения стилистики и в плане его влияния на по­следующее творчество писателя. Говоря о стилистических особенностях перевода, Гроссман подчёркивает его свободный характер: «Местами он даже превращается в пе­реложение. Соблазнов буквализма переводчик избегает всюду»^[149] . Часто, по мнению Гроссмана, Достоевский «опускал трудности точного перевода и переходил к свободно­му пересказу»^[150]. Наличие таких периодов в переводе Достоевского, как мы полагаем, не связано с его уровнем владения языком. По нашим наблюдениям, Достоевский действи­тельно периодически прибегал при переводе к недословному изложению, допуская не столько свободный пересказ, сколько более эмоциональный, нежели повествование Бальзака, перевод: «Мы видим, что Достоевский вновь и вновь “поднимает градус” бес­страстной повествовательной объективности Бальзака. В его передаче возникает позиция повествователя, сочувствующая, которой мы не обнаруживаем в оригинале, т. е. позиция самого юного Достоевского»^[151].

О «позиции самого Достоевского» стоит сказать подробнее. Мы полагаем, пози­ция повествователя в переводе Достоевского возникает благодаря его переходу на выс­ший уровень эквивалентности перевода - уровень текста. В этом случае, как справедливо отмечает В.Е. Щетинкин, «на первый план выступает уже не выявление однозначных отношений между словами оригинала и перевода, а функциональная эквивалентность переводного текста оригиналу в целом. Это обстоятельство позволяет отвлечься от конкретного лексического смысла слов оригинала во имя сохранения семантический структуры текста в целом»^[152]. Естественно, это может позволить себе только опытный и талантливый переводчик. Именно на этапе перехода на текстовый уровень, мы полагаем, и возникает возможность преобразования повествовательных элементов монологическо­го романа в элементы полифонические.

160

161

162

163

«Для более точной передачи значения слов и словосочетаний необходимо прини­мать во внимание стилистические особенности широкого контекста»^[155]. Следуя этому правилу перевода, Достоевский иногда заменял суховатые бальзаковские языковые кон­струкции более разговорными. Например, стилистически нейтральную фразу nous allons faire votre partie^[156]«мы составим вам партию» он передаёт как просторечную: «а не сесть ли нам в лото?»^[157]. Тем самым Достоевский стилистическими средствами подчеркивает многоплановость характера Гранде, под внешней простоватостью которого скрывались черты бессердечного и расчетливого дельца.

164

165

166

Соколова Г.Г. Пособие по переводу с русского языка на французский. М., 1982. С. 67. Balzac H. Eugenie Grandet. Paris, Hachette, 1978. P. 22.

[Бальзак О. де] Евгения Гранде. Роман г-на Оноре де-Бальзака / перевод Ф. Достоевско-

Достоевский не только добавлял собственные эпитеты, но и заменял легко перево­димые на русский язык грамматические конструкции другими, видимо, по его мнению, более выразительными. Например, выражение Бальзака financierement parlant, буквально «говоря о финансах», он переводит как «в коммерции»^[158], подчёркивая главное пристра­стие папаши Гранде.

Именно из-за добавлений и распространений, подобных указанным, Гроссман, на наш взгляд, ошибочно полагает, что «далеко не всюду Достоевскому удалось передать энергичный стиль подлинника»^[161]. Очевидно, что Достоевский не ставил такой задачи как сохранение энергичного стиля подлинника. Невольное тяготение его собственного писательского мышления к полифонической форме изложения приводило к тому, что временами Достоевский не просто переводил, а выступал почти в роли соавтора Бальза­ка. Как пишет В.Е. Багно, «возможность и правомерность различных переводческих ре­шений заключена в самом оригинале»^[162]. А Бахтин прямо говорит о том, что элементы полифонической поэтики в скрытом виде находились в романе Бальзака: «Можно гово­рить об элементах полифонии и у Бальзака, но только об элементах»^[163]. Раскрытию этих элементов в некоторой степени способствовал перевод Достоевского.

170

171

172

173

174

С другой стороны, процесс перевода способствовал выработке у Достоевского объективизации собственной позиции по отношению к чужой мысли, а, стало быть, чу­жого голоса - «чужого слова» ^[164], необходимого элемента поэтики полифонического ро­мана. Прирождённое умение Достоевского-писателя как бы отойти в сторону, чтобы по­зволить свободно звучать другому «голосу», дать высказаться вполне другим голосам- позициям, должно было пробуждаться и развиваться работой Достоевского-переводчика, когда он выступал в качестве равноправного (партнёрского) «голоса» авторского голоса Бальзака. Тем самым, в процессе перевода «Евгении Гранде» Достоевский, выявляя скрытые элементы полифонической поэтики Бальзака, начинает вырабатывать собствен­ную авторскую поэтику будущего полифонического романа.

А. Лешневская оценивает перевод Достоевским «Евгении Гранде» с точки зрения стилистики и лексикологии, говоря, что перевод этот «поражает цельностью и оптими­стической яркостью: переводчик смело и точно употребляет просторечные и диалектные выражения, высокую и устаревшую лексику»^[165]. Лешневская указывает на частое упот­ребление Достоевским при речевых характеристиках персонажей уменьшительно­ласкательных суффиксов. Например, старик Гранде называл дочь Евгению «mafifille», буквально «моя дочурка». Достоевский же передаёт это выражение как «жизнёночек». Лешневская обоснованно предполагает, что источником этого слова в словаре Достоев­ского-переводчика является переписка его родителей, поскольку именно так отец писа­теля обращался в письмах к своей жене^[166]. Вот пример удачного комментирования стиля Достоевского-переводчика, когда объясняется возникновение авторских особенностей перевода с указанием на их исторический источник.

175

176

177

В том, что касается перевода стилистических приёмов, прекрасно переводя фигу­ры и тропы Бальзака, добавляя к ним свои собственные фигуры речи, Достоевский при переводе фразеологизмов порой прибегает к буквализму. Вместо того чтобы подобрать в родном языке аналог иноязычного фразеологизма, как обычно поступают переводчики, он передаёт его дословно, что трактуется Лешневской как грубая смысловая ошибка^[167].

Например, пословицу «Ils sont manche a manche» Достоевский переводит букваль­но: «Рукояти их шпаг на равном расстоянии», в то время как существует русский эквива­лент этому фразеологизму «Два сапога пара». Формально Лешневская права, говоря о неправильном переводе фразеологизма, особенно с точки зрения требований современ­ного переводоведения, требующего переводческого приёма адаптации на уровне текста, то есть замены французского фразеологизма близким по значению русским выражением. Русский фразеологический эквивалент «два сапога пара» содержит элемент отрицатель­ной оценки. Поэтому Достоевский в данном случае пошёл по пути дословного перевода французского фразеологизма, который содержит скрытое указание на одинаковый спо­соб действия позитивного характера (буквально оно указывает на одинаковую манеру боя на шпагах двух человек, на равенство силы и мастерства двух бойцов). Этот, приво­димый Лешневской, и подобные ему примеры перевода фразеологизмов опровергают утверждение Гроссмана о том, что Достоевский везде избегает соблазнов буквального перевода. Другое заключение Гроссмана точнее передает значение переводческой рабо­ты для Достоевского-писателя: «Этот перевод послужил Достоевскому литературной школой, во многом сформировавшей его собственную писательскую манеру»^[168]. Наши наблюдения дополняют и конкретизируют общий вывод Гроссмана в части влияния процесса перевода на становление поэтики полифонического романа. Восторженное восклицание юноши-Достоевского по поводу собственной работы переводчика «Евге­нии Гранде» «перевод бесподобный!» помимо юношеского энтузиазма, на наш взгляд, должно передавать чувство открытия чего-то нового. Тонкая интуиция подсказала Дос­

тоевскому, что процесс перевода привел его на порог писательского мастерства особого рода поэтики - поэтики будущего полифонического романа.

Существует интересная попытка опубликования перевода Достоевским «Евгении Гранде» в собрании его сочинений. Но, к сожалению, комментарий к переводу Достоев­ского «Евгении Гранде» в продолжающемся 15-томном издании Ф.М. Достоевского под редакцией В.Н. Захарова очень мало говорит о лексико-стилистических приёмах перево­да и не затрагивает тему влияний поэтики Бальзака на поэтику Достоевского. Приводят­ся некоторые примеры приёма расширения переводимого текста без указания на то, что это переводческий приём и дальнейшего комментирования его применения. На наш взгляд, излишнее внимание уделяется комментированию античных реминисценций. На­пример, комментаторы приводят цитату из перевода Достоевского и буквальную цитату из Бальзака: . .в костюме Аркадской пастушки”. - У Бальзака: “в костюме пастуш­ки”»^[169], не сопровождая пример переводческим комментарием о наличии приёма расши­рения текста и его уместности, его художественной оправданности. Правда, комментато­ры уделяют внимание объяснению, что такое страна Аркадия, вплоть до того, что в каче­стве примера переводят латинскую надпись на надгробном камне с картины французско­го художника Николя Пуссена Et ego in Arcadia, не упоминаемой ни Бальзаком, ни Дос­тоевским, следующим образом: «И я [был] в Аркадии»^[170].

Комментаторы трактуют надпись как «и я знал счастливые времена»^[171], в то время как на самом деле буквальный перевод этой надписи учитывает настоящее, а не прошлое время: «И я [есть] в Аркадии». Здесь сами комментаторы применили переводческий при­ём расширения, который в данном случае является частью научного текста и, в отличие от художественного перевода, не должен применяться вообще. Дело в том, что употреб­

ление комментаторами расширения полностью изменяет смысл надписи, на самом деле, по нашему убеждению, гласящей от лица Смерти: «Я есть [и] в Аркадии».

Подтверждение нашему переводу эпитафии мы находим в статье Эрвина Паноф- ски «”Et in Arcadia ego”: Poussin and Elegiae Tradition». Панофски рассматривает тради­цию использования данной надписи в творчестве французских художников- классицистов и указывает на то, что традиция напоминания о смерти в счастливые мо­менты жизни присуща сентиментализму и романтизму. Эту надпись Э. Пановски пере­водит «И в Аркадии я [смерть] есть»^[172].

Д.С. Лихачев подтверждает и уточняет суждение Э. Панофски: «Тема сочетания счастья и смерти проходит через все изобразительное искусство и культуру эпох Рококо и Романтизма» и сочувственно цитирует его прочтение эпитафии: «Толкуя значение ла­тинской надписи Э. Панофски показывает, что она означала не то, что “и я (умер­ший) находился в Аркадии”, а то, что “и я (смерть) нахожусь в Аркадии”»^[173].

В комментарии к другой фразе перевода Достоевского, где выражение Бальзака «освящённый хлеб» переведено как «просфоры», указывается, что данный перевод - «один из многих примеров русского акцента переводчика»^[174]. В теории перевода не су­ществует термина «русский акцент», поэтому вряд ли он уместен в научных коммента­риях. Описанное явление, называемое адаптацией, в связи с переводом Достоевского подробно объясняется Гроссманом. В эпоху Достоевского господствовал иной перево­дческий принцип, нежели в наше время, когда переводчик пытается максимально бе­режно подойти к авторскому тексту, как можно меньше трансформируя подлинник. Дос­тоевский же, как и другие переводчики XIX века, работал согласно принципам транспо­зиции, то есть не просто перевода иноязычного текста, но и его переноса в условия дру­гой культуры, с учётом всех его лингвистических, культурно-исторических и бытовых

особенностей. В результате такого перевода чужая литература «должна была читаться с лёгкостью родной словесности»^[175]. Адаптация как «переводческий приём, состоящий в замене неизвестного известным»^[176], является одной из разновидностей транспозиции, упоминаемой Гроссманом. Отсюда использование приёма адаптации в передаче право­славного термина «просфора» при описании обрядов католической церкви.

Наше предположение о том, что Достоевский не просто хорошо, но блестяще вла­дел французским языком, подтверждается не только наличием у писателя серьёзного пе­реводческого опыта. Оно опирается на точную оценку Достоевским уровня владения французским языком русским обществом, изложенную в статье «Русский или француз­ский язык?» Несмотря на широкое распространение в России второй половины XIX века французского языка, многие образованные люди владели им лишь на уровне Степана Трофимовича Верховенского, героя-западника романа «Бесы». Как пишет Достоевский в статье «Русский или французский язык?» Они «говорили в волнении, но объяснялись по- французски и очень плохо, книжно, мёртвыми, неуклюжими фразами и ужасно затруд-

189 няясь иногда выразить мысль или оттенок мысли»^[177].

Образ Верховенского в «Бесах» во многом строится на передаче этой манеры (подробнее в разделе 1.4.). Только человек, блестяще владеющий французским языком, сумел бы передать на этом французском языке критикуемую им манеру говорить. Дос­тоевский критически оценивал и уровень знания читательской аудиторией французского языка в ту эпоху, и массовость владения французским языком. Именно поэтому он видел необходимость переводов произведений французской литературы на русский язык. Дос­тоевский пишет, например, в предисловии к роману Гюго «Собор Парижской Богомате­ри», что до перевода на русский язык это произведение «прочли только знавшие фран­цузский язык; во-вторых - едва ли прочли и все знавшие по-французски; и три­дцать-то лет назад масса публики, читающей по-французски, была очень невелика срав­нительно с теми, которые и рады бы читать, да по-французски не умели»¹⁹⁰.

187

188

189

К.И. Кийко и Г.М. Фридлендера. Л., 1981. С. 78.

Что касается уровня знания французского языка в русском обществе того времени, то в уже упомянутой статье «Русский или французский язык?» Достоевский даёт ему ис­черпывающую характеристику: «Русские, говорящие по-французски (то есть огромная масса интеллигентных русских), разделяются на два общие разряда: на тех, которые уже бесспорно плохо говорят по-французски, и на тех, которые воображают про себя, что го­ворят как настоящие парижане , а между тем говорят так же бесспорно плохо, как и первый разряд»¹⁹¹. При этом Достоевский поразительно точно характеризует особенно­сти так называемого русского французского, разделив настоящий и мнимый француз­ский язык: «Язык этот выходит у них непременно мёртвый, а не живой, язык не нату­ральный, а сделанный, язык фантастический и сумасшедший, - именно потому, что так упорно принимается за настоящий, одним словом, язык совсем не французский. Язык этот как бы краденый»¹⁹². Как сам Достоевский сумел избежать «краденого» фран­цузского языка и не только блестяще пародировать его в речи Верховенского, но и стать прекрасным переводчиком? Очевидно, помимо наличия уникального дара слова он из­бежал обучения французскому языку по той системе, о которой также упоминается в статье «Русский или французский язык?»

Достоевский считает методической ошибкой обучение русских людей высших со­словий иностранному языку в том возрасте, когда они ещё не успели овладеть родным языком: «Самые первые слова свои лепечут уже по-французски от бонн, а потом практи­куются уже от гувернёров и в обществе». А в результате «щеголяют один перед другим подделкой под язык петербургского парикмахерского гарсона»¹⁹³. При этом обучение идет через подражание носителям языка, которые имеют очень низкий образовательный

¹⁹⁰Достоевский Ф.М. Предисловие к публикации перевода романа В. Гюго «Собор Париж­ской Богоматери» (1862) // ПСС: В 30 т. Т. 20. Л., 1980. С. 29.

уровень: их французский заведомо не является образцом для подражания. «Парикмахер­ский гарсон» - продукт низовой городской культуры, далёкой как от лучших образцов литературного, так и от образцов народного, крестьянского языка французской провин­ции, хорошо усвоенного Бальзаком.

Ю.М. Лотман по поводу низкого уровня владения французским языком в России эпохи А.С. Пушкина пишет о том же «парикмахерском гарсоне»: «Претендентами на учительские места в России были главным образом мелкие жулики и авантюристы, акте­ры, парикмахеры, беглые солдаты и просто люди неопределённых занятий»^[178].

Сам Достоевский учил французский уже после освоения русского языка, посколь­ку в его семье знали и любили русскую литературу и много читали вслух. Нянька Алена Фроловна и кормилица Лукерья в их семье были русскими крестьянками, рассказывав­шими детям сказки. Уже хорошо владея родным языком, будущий писатель очень много читал по-французски. При этом язык французских писателей, упомянутых им, заслужи­вает всяческого восхищения. Его усилия по изучению французского языка и ознакомле­нию с французской литературой имели хороший результат; далеко не каждый образо­ванный человек той эпохи выступил бы настолько успешно в роли переводчика, как это сделал Достоевский. Именно о личном опыте изучения иностранного языка говорит он в статье «На каком языке говорить отцу отечества?» Он точно определяет цель изучения иностранного, в частности, французского языка, подчёркивая, что иностранный язык не должен использоваться для повседневного общения между носителями русского языка. Французский язык нужен нам «во-первых, попросту, чтобы читать по-французски, а во- вторых, чтобы говорить с французами, когда столкнёмся с ними; но уж отнюдь не между собой и не сами с собой»^[179].

Отметим, что Достоевский говорит именно о тех людях, для которых иностран­ный язык не является профессией. Переводчики, преподаватели и те, кто интенсивно изучают иностранный язык, должны говорить на нём, по возможности, «между собой и

сами с собой». В этой же статье Достоевский указывает на необходимость сначала усво­ить в достаточной мере родной язык, и называет источники, из которых ребёнок может почерпнуть знание настоящего русского языка: «Чтобы усвоить себе этот русский язык натуральнее, без особой надсадки и не по одной только науке надо непременно ещё с детства перенимать его от русских нянек, по примеру Арины Родионовны , сверх того, не бояться простонародья и даже слуг. Затем уже в школе непременно заучи-

196

вать наизусть памятники нашего слова»^[180].

Хорошее знание родного языка способствует усвоению иностранного: «Только лишь усвоив в возможном совершенстве первоначальный материал, то есть родной язык, мы в состоянии будем в возможном же совершенстве усвоить и язык иностранный, но не прежде. Из иностранного языка мы невидимо возьмём тогда несколько чуждых нашему языку форм и согласим их с формами нашей мысли - и тем расширим её»^[181].

Как видим, сам Достоевский, говоря о «расширении форм нашей мысли», иллюст­рирует наше предположение, высказанное выше: процесс усвоения чужого языка может влиять на формирование полифонического сознания - или, расширение форм мысли, по Достоевскому.

И, напротив, раннее обучение французскому языку на низких речевых образцах и без погружения в иноязычную среду, как это зачастую происходило в России XIX века, вело к появлению монологического клишированного мышления. Человек с таким мыш­лением «часто будет собою доволен, особенно когда будет говорить длинные речи чу­жимимыслями и чужими фразами и в которых будет plus de noblesse que de sincerite (бо­лее благородства, чем искренности)»^[182].

Французская фраза plus de noblesse que de sincerite создана Достоевским по ходу мысли настолько естественно и правильно, что может служить ещё одним примером его свободного владения французским литературным языком. Помимо этого, Достоевский в своих произведениях, например, в «Дневнике писателя», достаточно часто использует и готовые французские выражения, заимствуя их из французской литературы.

196

197

198

Например, в «Дневнике писателя» за октябрь 1877 года, в разделе III, он, говоря о практике современного судопроизводства, наносящей вред даже невинному человеку, замешанному в судебном разбирательстве, употребляет часть фразы из трилогии Бомар­ше о Фигаро: «Il en reste toujours quelque chose»^[183](Всегда что-то остаётся). Полностью фраза звучит как: «Calomniez, calomniez! Il en reste toujours quelque chose» (Клевещите, клевещите! Всегда что-то остаётся).

Следует заметить, что Достоевский, используя французский язык в собственных произведениях, в том числе публицистике, доказывает его богатство и возможность его применения в русской литературе. Он отнюдь не обвиняет французский язык в ограни­ченности выразительных средств. Просто исторически именно этот язык стал средством общения для представителей некоторых социальных слоёв России. Неполноценность русской и французской речи, как и неполноценность мышления некоторых русских, не­правильно обученных французскому языку, уже стала реальностью в эпоху Достоевско­го. Но виноват в этом, по утверждению писателя, «французский язык не как французский язык, а как чужой язык, усвоенный вместо родного»^[184].

Неполноценность усвоения французского языка, при указанном подходе к обуче­нию ему, как считал Достоевский, распространяется и на произношение. Достоевский выступал не просто против раннего обучения языку, но и против распространённой в русских семьях традиции брать гувернантку-француженку единственно из желания при­вить ребёнку навыки желаемого «парижского» произношения. При этом личные качест­ва гувернантки, её интеллектуальный уровень зачастую не принимались в расчет. Досто­евский же обращал внимание не просто на факт носительства языка, но и на личность носителя, что имеет важнейшее значение, если дело идёт о воспитании детей. Именно поэтому в письме А.П. и В.М. Ивановым от 1(13).01.1868 года он отговаривает их брать

гувернантку-француженку: «У француженок (это я знаю по опыту и наблюдению) французскому языку до тонкости не выучишься, а выучивается только тот, кто сам по­желает; произношению же отнюдь нельзя выучиться, без огромного личного желания к тому», - к тому же, как считает Достоевский, - «теперь настоящему парижскому произ­ношению невозможно и выучиться, не приняв парижское, гортанное, скверное, дышащее подлостью в одних уже звуках. Произношение это новое, всего стало входить, в самом Париже-то, не далее как с двадцати пяти лет назад»^[185].

Действительно, в сороковые годы XIX века в парижском регионе среди простона­родья начался процесс озвончения увулярного [r]^[186]. Звонкий звук [r] сформировался в противовес мягкому звуку [r], или «r grasseye», характерному для аристократической традиции французской фонетики^[187].

Выводы по разделу 1.3.

Приведенное выше наблюдение Достоевского о парижском произношении может свидетельствовать о наличии у него фонетического слуха и наблюдательности в том, что касается фонетических тенденций во французском языке. Рассмотрение переводческого опыта Достоевского приводит к выводу о всестороннем (грамматическом, лексическом, фонетическом, стилистическом) владении писателем французским языком.

Что касается перевода романа Бальзака «Евгения Гранде», то в его процессе Дос­тоевский интуитивно выявлял скрытые элементы полифонической поэтики оригинала, позже способствовавшие созданию поэтики полифонического романа.

Статьи, в которых Достоевский высказывает ряд глубоких замечаний и соображе­ний в области методики изучения иностранного, в том числе, французского, языка до­полнительно свидетельствуют о высоком уровне владения языком. Его опыт и знания позволили воспроизвести стиль «краденого французского языка» в речевой характери­стике героя-западника в романе «Бесы».

1.4.