Речевая характеристика франкоговорящего героя-западника в романе Ф.М. Достоевского «Бесы»: о влиянии русско-французского билингвизма на по­этику полифонического романа

Как говорилось выше, в разделе 1.3, изучение иностранных языков может способ­ствовать развитию полифонизма сознания. Но полифонизм форм мысли реализуется только при соблюдении определённых условий.

Речевая характеристика героя-западника у Достоевского как носителя французско­го языка исследуется нами впервые^[188]. Действительно, одной из типичных черт героя- западника является стремление говорить на языке французских философов- просветителей и рационалистов, поэтому писатель и даёт своему персонажу Степану Трофимовичу Верховенскому блестящую французскую речевую характеристику. Уста­ми повествователя Достоевский иронически указывает на факт лишь внешних примет принадлежности персонажа к разряду людей науки, говоря, что в прошлом Верховен­ский был заметным общественным деятелем, а его имя «произносилось чуть ли не наря­ду с именами Чаадаева, Белинского, Грановского.»; «А между тем это был ведь чело­век умнейший и даровитейший, человек, так сказать, даже науки, хотя, впрочем, в нау-

205 ке. ну, одним словом, в науке он сделал не так много, и, кажется, совсем ничего» . Уже в этих первых фразах повествователя Верховенский-старший характеризуется как «ученый», ничего не сделавший в науке.

Ещё одна грань образа Степана Трофимовича, тщательно шлифуемая им, это его принадлежность к мыслителям именно западного толка, так называемым «западникам». Иллюстрацией принадлежности Верховенского-старшего к научному миру и к общест­венным деятелям-западникам является его диссертация, иронически упоминаемая в ро­мане. Диссертация, которая «ловко и больно уколола тогдашних славянофилов»^[189][190]. На момент описываемых в романе событий эта диссертация, как и чтение лекций в универ­ситете, была уже в далеком прошлом, а он продолжал пользоваться репутацией ученого человека и западника, тщательно сохраняемой им в провинциальном обществе.

Главным стилистическим приёмом создания иронически-пародийного образа че­ловека науки, прогрессивного западника и политически значимой фигуры провинциаль­ного высшего общества является имитация автором систематических нарушений его ге­роем нормы французского языка. Большая часть высказываний на французском языке в романе принадлежит именно Верховенскому-старшему. Все остальные герои романа «Бесы» только изредка употребляют отдельные французские слова. Что до Степана Тро­фимовича, то он, как говорит повествователь, любит употреблять русские пословицы в собственном переводе на французский язык, хотя далее в тексте приводится лишь един­

ственный на всю книгу пример такого перевода: «Dans le pays de Macar et de ses veaux^[191]- “Куда Макар телят не гонял”.

Утверждение повествователя об умении Верховенского «перевести лучше» вызы­вает сомнение. Во-первых, в тексте романа не существует примеров лучших переводов, а, во-вторых, сам герой-повествователь принадлежит к провинциальному обществу, в котором разворачивается действие романа, и рассматривает французский язык Степана Трофимовича с невысокого уровня владения языком большинства жителей губернского города. Как пишет Лотман, языковое образование провинциального дворянина России в XIX веке, «обычно ограничивалось навыком бытового разговора на одном-двух ино­странных языках (чаще всего это бывали французский и немецкий)»^[193].

При этом большинство молодых дворян учились недолго, в том числе иностран­ным языкам - только «до получения первого чина, а дворянка - лишь до замужества (вернее, до начала выездов в свет)»^[194]. Поэтому провинциальные' знатоки иностранных языков, конечно, могли высоко, но не критично оценивать уровень образованности Вер- ховенского-старшего. Никто из них не жил, как Степан Трофимович, «в самой первой его молодости»^[195]в Берлине, не бывал, как он, в Париже, и не преподавал некоторое время в университете, читая курс зарубежной истории. Отсюда мнение обывателей, что Степан Трофимович «по-французски говорил, как парижанин»^[196]. Но для нас выражение «говорил, как парижанин» немедленно устанавливает ассоциативную связь с этим же выражением в статье Фёдора Михайловича «Русский или французский язык?», цитата которого о «краденом французском» приведена в разделе 1.3. Отсюда можно сделать предположение, сформулировав его словами самого автора романа, взятыми из его ста­тьи: Верховенский относится ко второму разряду франкоговорящих русских - к тем, по классификации Достоевского, кто говорил очень плохо, но думал, что говорил, как на­стоящий парижанин.

207

нял».

208

209

210

211

212

Тот, кто действительно хорошо владеет живым разговорным языком, может найти аналог подобной поговорки во французском языке. Например, русской поговорке «пой­ти, куда Макар телят не гонял» в девятнадцатом веке точно соответствовала поговорка aller vauvert, или aller au diable Vauvert «пойти к чёрту из Вовера»^[197]. И в настоящее вре­мя, как показывает моя практика общения с французами, они хорошо понимают значе­ние этой поговорки, возникшей в XVII веке. В XIX веке французский аналог русской по­говорке знал как любой носитель языка, так и те, для кого французский язык был вторым разговорным языком, а к числу таковых, по логике той эпохи, должен был принадлежать Верховенский-старший - образованный дворянин, с детства говоривший по-французски, высоко ценивший западную культуру с её философией и литературой.

Скорее всего, он не употребляет французских пословиц именно потому, что его знание французского языка носит книжный характер, а во французском литературном языке XVII-XVIII веков пословицы практически отсутствуют по причине господства принципов классицизма. Даже в «низком жанре» комедии они употребляются крайне редко. В литературе XIX века пословицы только начинают использоваться романтиками для создания местного колорита. Особенно ими увлекался Виктор Гюго, чья книга лежит на столе Верховенского-старшего. Возможно, Верховенский-старший пытается подра­жать языку Гюго, но ему именно не хватает свободы разговорного французского языка. Кроме того, герой Достоевского в отличие от французского писателя-романтика, знавше­го жизнь простого француза, речь которого пересыпана фразеологизмами, плохо знает язык простого народа и колорит своей собственной, русский народной жизни. Его лич­

ный языковый стиль может быть охарактеризован как смешение двух языков - русского и французского.

Недостаточно глубокое знание родного языка заставляет Верховенского-старшего восполнять эти недостатки употреблением готовых французских выражений. Но, по­скольку и в этом языке он не слишком силен, в результате возникает некая языковая смесь, носящая на себе печать его личности - одновременно трагической и комической. Эта языковая смесь создает эффект ложной полифонии, усиливающей эффект трагико­мизма. Если при глубоком владении иностранным языком, как пишет Достоевский, про­исходит обогащение сознания новыми формами мысли, то, соответственно, при поверх­ностном владении настоящая языковая полифония оказывается невозможной.

Генеральша Варвара Петровна Ставрогина не только прекрасно осведомлена о низком уровне владения французским языком своего друга, но и постоянно делает до­вольно резкие замечания Степану Трофимовичу на этот счет. Так, в одном из разговоров с ней Верховенский обращается к цитированию Блеза Паскаля: «И затем, так как мона­хов встречаешь чаще, чем здравый смысл, и так как я совершенно с этим согласен. - Как, как вы сказали? - Я сказал: on trouve plus de moines que de raison. - Это, верно, не ваше; вы верно откудова-нибудь взяли? - Это Паскаль сказал. - Так я и думала. что не вы! Почему вы сами так не скажете, так коротко и метко, а всегда так длинно тянете? - Ma fois chere. Почему? Во-первых, потому, вероятно, что я всё-таки не Паскаль, et puis, во-вторых, мы, Русские, ничего не умеем на своём языке сказать. по крайней мере до сих пор ничего ещё не сказали. »^[198].

Во-первых, Верховенский-старший невольно признает, что он не выдающийся философ. Во-вторых, как бы спохватившись и отвечая на замечание генеральши Ставро­гиной, он прячется за утверждение об отсутствии в России философской мысли, в то время как претензия Варвары Петровны адресована к нему лично и относится к его не-

214

умению ясно выразить мысль.

сывали и запоминали такие слова на случаи разговора» .

Замечание Ставрогиной о том, что Верховенский сам не может ясно выразить мысль, прячась за высказывания знаменитых авторов, соответствует мнению Достоев­ского о русских носителях «парижского» французского языка: «Язык этот как бы краде­ный, а потому ни один из русских парижан не в силах породить во всю жизнь свою на этом краденом языке ни одного собственного выражения, ни одного нового оригиналь­ногослова, которое бы могло быть подхвачено и пойти в ход на улицу»^[199][200]. Генеральша хорошо знает цену уму и уровню французского языка Верховенского. Однако, любя сво­его друга, она не желает, чтобы об этом догадывалось местное общество. Поэтому сове­тует ему пользоваться чужими высказываниями в обществе, не упоминая их авторов.

Этот совет показался Верховенскому уместным, поскольку ему, жалующемуся на Ces interminables mots russes!^[201]«Эти нескончаемые русские слова!» действительно не­достает краткости и точности, свойственной французским рационалистам. При этом не­достаток ясности в изложении мыслей распространяется у Верховенского и на русский язык. Следуя совету генеральши, позже Степан Трофимович снова использует фразу Паскаля как свою собственную, добиваясь «успеха французской фразы». Это происхо­дит в разговоре с губернаторшей и в присутствии ее родственника, знаменитого русского писателя Кармазинова: «Такова была и моя жизнь за всю эту четверть столетия, et comme on trouve partout plus de moines que de raison, и так, как я с этим совершенно согласен, то и вышло, что я во всю четверть столетия. - C’est charmant, les moines («Это прелестно, монахи»), - прошептала Юлия Михайловна, повернувшись к сидевшей подле Варваре Петровне. Варвара Петровна ответила гордым взглядом. Но Кармазинов не вынес успеха французской фразы и быстро, крикливо перебил Степана Трофимовича»^[202].

215

216

217

Если в присутствии других людей Варвара Петровна сдерживается, то наедине с Верховенским она неоднократно выговаривает ему за многословность на обоих языках. «Я смирился и. плясал казачка вам в угоду, - сердится Степан Трофимович на гене­ральшу, - La comparaison peut etre permise. C’etait comme un petit cozac du Don, qui sautait sur sa propre tombe - Остановитесь, Степан Трофимович. Вы ужасно многоречивы. И к чему тут cozac du Don над какою-то вашею могилой? Не понимаю, что за сравнение»^[203][204]. La comparaison peut etre permise. C’etait comme un petit cozac du Don, qui sautait sur sa propre tombe. Буквально эти французские фразы Верховенского означают:

«Сравнение позволительно. Как маленький казак с Дона, который прыгал на своей моги-

ле»

220

Надо заметить, что сама генеральша Ставрогина, прожившая много времени в Швейцарии, бывавшая в Париже, вхожая в русский и французский высший свет, судя по

тем замечаниям, которые она высказывает своему другу, очевидно, хорошо владеет французским языком. Почему в романе она не произносит ни одного французского сло­ва? Это может быть связанным с её воспитанием дамы, принадлежавшей к высшему све­ту, хотя и бывшей дочерью богатого откупщика. Время молодости Ставрогиной прихо­дится на ту эпоху, когда в России возникает мода, диктующая человеку высшего света правило хорошего владения русским языком наряду с французским языком. Например, в романе И.А. Гончарова «Обрыв» светская дама так рассказывает о своём воспитании: «Я занималась музыкой, и мне оставили французского профессора и учителя по-русски, по­тому что тогда в свете заговорили, что надо знать по-русски почти так же хорошо, как по-французски»^[221]. Остаётся предполагать, что Ставрогина не разговаривает в России по- французски из патриотических соображений. Наряду с этим возможно наличие и другой причины; она, в отличие от Верховенского, более критично оценивает уровень своего владения французским языком. В любом случае, её точные замечания по поводу фран­цузских выражений Верховенского свидетельствуют о хорошем знании французского языка. Кроме того, её покровительство Верховенскому определяется не идейными сим­патиями к его западническим настроениям и высказываниям, а личной дружеской при­язнью, возможно, скрываемой любовью.

Достоевский Ф.М. Бесы // ПСС: В 30 т. Т. 10. Л., 1974. С. 349.

Достоевский Ф.М. Бесы // ПСС: В 30 т. Т. 10. Л., 1974. С. 262.

Образ казака с Дона, прыгающего на своей могиле, не комментируется в полном 30-

В связи с поджогами и волнениями рабочих на фабрике мозг Верховенского- старшего как бы воспаляется идеей протеста против социального насилия. Степан Тро­фимович разражается монологом, в котором он говорит о «французском уме». Эта речь Верховенского является полемикой с идеями просветительства, породившего француз­скую революцию. Степан Трофимович как бы вступает здесь в спор с отсутствующим сыном-социалистом Петрушей, прославляющим «французский ум» как высшее выра­жение прогрессивных устремлений человечества. На фоне грозных событий, происхо­дящих в губернском городе и инициированных революционно настроенной кучкой «одержимых», Верховенский-отец в страхе изменяет прежнюю позицию следования просветительским принципам. Он уверяет теперь, что французская революционная идея невозможна и даже вредна в России. Русские же, с точки зрения Верховенского, руково­дствуются французской просветительской традицией единственно из неспособности создать свою национальную идею: «Говорят, французский ум. - залепетал он вдруг точно в жару, - это ложь, это всегда так и было. Зачем клеветать на французский ум? Тут просто русская лень, наше унизительное бессилие произвести идею, наше отвратитель­ное паразитство в ряду народов. Ils sont tout simplement des paresseux, а не французский ум»^[222]. То есть: «они всего лишь лентяи». «Они» - это социалисты типа сына Петруши. В этом споре Степан Трофимович неожиданно «ощутил себя патриотом»^[223]. С этого мо­мента начинается неподдельный интерес Верховенского-старшего к собственному наро­ду.

221

В этих высказываниях Степана Трофимовича нет непримиримого противоречия с его западнической идеологией - его отношение к простолюдинам напоминает взгляды раннего ответвления просветительства во Франции, возникшего еще до появления эн­циклопедистов и условно называемого «дворянским расизмом». Его представители - chevalier D’Arc, duc de Sain-Simon, Barhtolomie de Chassener, Csavier de la Roc и др. Это движение признаёт идею «естественного права» «loi naturelle», то есть равенства сосло­вий перед законом. Но оно учитывает и «позитивное право» «loi positive», то есть внут­реннее неравенство сословий, признавая строгую сословную иерархию^[224]. «Дворянские расисты» определяли положение дворянства в обществе «как сословия, выполняющего исключительно важную и почётную функцию^[225]руководства и решения судеб народа. Их отношение к другим сословиям было уважительным при сохранении главенствую­щей позиции дворянства, предполагающей наличие социальной дистанции.

Развивая тему знакомства Степана Трофимовича с русской народной жизнью, нужно обратить внимание на его отношение к простолюдинам. В высказываниях Верхо- венского-старшего, за исключением последних глав романа, нередко звучит скрытая не­приязнь к народу, а также выражается ощущение собственного превосходства над «му­жиком» по причине непросвещённости народа. В этом случае французский язык для Верховенского - один из способов противопоставить себя простому народу. В конце ро­мана Степан Трофимович признает умение крестьян просто и глубоко выражать мысли. Но и это признание, обращаясь к повествователю, он предпочитает сделать по- французски: «“Живите больше”, мой друг, как пожелала мне в прошлые имешины Наста­сья (ces pauvres gens ont quelquefois des mots charmants et pleins de philosophie)»^[226]. Бук­вально: «Эти бедные люди иногда произносят прелестные и полные философского смысла слова».

222

223

224

225

Служанка Настасья (Stasie) - единственный человек из народа, по которому Вер­ховенский долго судит обо всём народе. Соприкоснувшись с самим народом в конце по­вествования, он, одинокий и неприкаянный, сохраняет привычку мыслить по- французски, но его отношение к простым людям начинает меняться: «J’aime le peuple, c’est indispensable. Mais il me semble que je ne l’ai jamais vu de pres. Stasie...cela va sans dire qu’elle est aussi du peuple...mais le vrai peuple то есть настоящий, который на большой до­роге, мне кажется, ему только и дела, куда я, собственно, еду.»^[227]. Буквально: «Я люб­лю народ, это необходимо. Но мне кажется, что я никогда не видел его вблизи. Наста­сья. конечно, она тоже из народа. но настоящий народ.».

Обращает на себя фраза Верховенского: «Я люблю народ, это необходимо». Речь о том, что наш герой как бы следует французскому просветительскому принципу уваже­ния к другому сословию как равному с ним перед законом. Чувство любви не проистека­ет из сердечного переживания, оно следует принципу равенства сословий перед законом.

Однако при непосредственном соприкосновении с крестьянами во время послед­него странствия у Степана Трофимовича начинает пробуждаться сердце. Привычка про­тивопоставлять себя народу при помощи французского языка теперь парадоксально со­единяется в его сознании с признанием достоинств народа: доброжелательности, уча­стия, сострадания. Степан Трофимович учится говорить с людьми на понятном им язы­ке: например, он объясняет крестьянам свой род занятий, свой статус: «Со мной паспорт и я - профессор, то есть, если хотите, учитель. но главный. Я главный учитель. Oui, c’est comme ca qu’on peut traduire»^[228]. То есть: «Да, именно так надо перевести».

226

227

228

Здесь Верховенский выступает в непривычной для себя роли переводчика, точнее, истолкователя (толмача) иноязычного слова «профессор» на русский язык, причем язык простого народа. Другими словами, он вынужден заниматься экспликацией, объяснени­ем в ходе перевода. Важно отметить, что в последних главах романа Степан Трофимович предпринимает попытки преодоления ложного билингвизма, и это происходит в момент непосредственного общения с крестьянами, которых раньше он видел только издали. Нужно признать, что эти, пусть запоздалые и немногочисленные, попытки удачны.

Показателен тот пример, когда Верховенский просит крестьян сходить за водкой, но само русское слово «водка» не произносит по-русски (ещё один образец книжности его языка), видимо, из дворянской деликатности, хотя, оно, без сомнения, известно Сте­пану Трофимовичу. «Un doigt d’eau de vie un tout petit rien»^[229]. Буквально: «На один палец живой воды^[230]совсем чуть-чуть», - в таких выражениях он обращается к хо­зяевам ямской избы, и надо сказать, крестьяне понимают его без перевода и тотчас спе­шат доставить требуемое. Автор использует французские высказывания в сценах «по­гружения» Верховенского-старшего в народную жизнь, чтобы показать всю пропасть непонимания, лежащую между ним - западником, просвещенным дворянином и интел­лигентом - и русскими людьми, которые раньше по-настоящему его не интересовали.

Верховенский умирает, едва начав переходить через эту пропасть. Однако он все время осознает себя в качестве «лишнего» в России человека. Не потому, что ему ближе западная культура, а потому, что, по его словам, такова особенность самой России: «Tous les hommes de genie et de progres en Russie etaient, sont et seront toujours des картёжники et des пьяницы, qui boivent en zapoi. А я ещё вовсе не такой картёжник и не такой пьяни­

ца.»^[231]. То есть: «Все гениальные и прогрессивные люди в России были, есть и всегда будут» «.которые пьют запоем», - говорит он о себе. Как всегда, Степан Трофимович вставляет во французскую фразу русские слова. Вряд ли ему незнакомы слова и выраже­ния, обозначающие во французском языке игроманию и пьянство, такие, как: joueur «иг­рок», ivrogne «пьяница». Во французском языке существует много выражений, обозна­чающих запой, что исключает необходимость передавать это слово в транслитерирован­ном виде. Например, boire sans dessouler «пить, не трезвея», passer la nuit blanche^[232]«про­вести белую ночь (пить всю ночь)», bruler la chandelle des deux bouts «жечь свечку с двух сторон (пить без просыпу)», s’arrondir «округляться (набраться)» и так далее. Видимо, Верховенский считает, что русские слова в некоторых случаях более красноречиво обо­значают реалии русского быта. Его высказывание о пьянстве русских талантливых лю­дей, в котором перемешаны русские и французские выражения, снова свидетельствует о том, что для героя-западника французский язык - отнюдь не инструмент философского мышления, а психологическая маска, за которой он прячется всю жизнь.

Выше упоминалось, что французский язык Верховенского грешит книжными, вы­чурными и устаревшими выражениями, полагаем, почерпнутыми скорее из языка XVIII, чем XIX века. Например, в письме Степана Трофимовича из Берлина: «.когда теперь какой-нибудь Andrejeff, un православный шут с бородой, peut briser mon existence en deux»^[233]«может разбить моё существование надвое». Здесь употребляется книжное вы­ражение, уже не используемое в разговорном французском языке той эпохи и характер­ное для французского сентиментализма, вместо более разговорного и общеизвестного в девятнадцатом веке выражения detruire «разрушить»^[234].

«Excellente amie! - задрожал вдруг его голос, - я. я никогда не мог вообразить, что вы решитесь выдать меня. за другую. женщину! - Вы не девица, Степан Трофи­

мович; только девиц выдают, а вы сами женитесь, - ядовито прошипела Варвара Пет­ровна. - Oui, j’ai pris un mot pour un autre. Mais. c’est egal, - уставился он на неё с поте­рянным видом»^[235]. В этом диалоге с генеральшей Ставрогиной вместо se tromper du mot «перепутать слова», выражения XIX века, Верховенский употребляет выражение j’ai pris un mot pour un autre^[236]«я принял одно слово за другое», характерное для XVIII столетия.

Другой пример: «C’est un pauvre sire tout de meme»^[237]«это всё-таки жалкий чело­век», - говорит Степан Трофимович о сыне. Слово sire, как и все указанное выражение, принадлежит французскому книжному языку, a традиция его употребления восходит к средневековью. В XIX веке слово sire в значении «человек» уже перешло в разряд исто­ризмов, сохранившись в разговорной форме только в диалектах отдалённых француз­ских провинций^[238]. Например, оно ещё употреблялось на островах Нормандского архи­пелага. Виктор Гюго в романе «Труженики моря» указывает, что словом sire уважитель­но называют друг друга крестьяне острова Гернсей^[239]. А приведенное выражение, его содержащее, в XIX веке уже вышло из активного словаря французов^[240].

Еще один пример: «Vous me seconderez, n’est-ce pas, comme ami et temoin»^[241]«вы мне не откажете в содействии как друг и свидетель, не так ли?», - обращается Верховен­ский к рассказчику. В значении «содействовать, помогать» слово seconder употреблялось в литературном языке XVI-XVII веков, вплоть до XVIII столетия. В XIX веке оно полу­чило значение «одобрять», а позже - «ассистировать»^[242].

Многоречивый Степан Трофимович часто использует вводные французские слова и восклицания: comment, c’est le mot, enfin, cela passera, vraiment, ma foi, mon Dieu, c’est bete, laissez-moi, c’est charmant, tout a fait, que faire, je suis enchante. Его речь также изоби­лует обращениями на французском языке. Однако после французского обращения или вводного слова он обычно говорит по-русски.

235

236

237

238

239

240

Важным элементом французской речевой характеристики Верховенского являют­ся обращения и эпитеты-клише, довольно банальные и однообразные, при помощи кото­рых он характеризует других героев романа. Для каждого героя «Бесов» у Верховенского находится собственный набор обращений, через которые персонаж довольно точно оха­рактеризован им. Возникает своеобразная иерархия обращений к различным действую­щим лицам, через которую проступает истинное отношение Степана Трофимовича к ге­роям романа и помогает читателю понять, кто есть кто из них для Верховенского. Иерар­хия обращений может пониматься как одна из форм полифонии - полифонии оттенков смыслов, выражаемых языковыми средствами французского языка. И эта форма поли­фонии возникает на основе французского типа мышления - выражающегося, по мнению самих французов в краткости, точности, ироничности, но вместе с тем он отличается де­ликатностью характеристики. Этот тип мышления хорошо знаком нам по текстам фран­цузских мыслителей от Паскаля и Вольтера до Гюго, Андре Жида и Поля Клоделя.

И в обращениях-эпитетах Степана Трофимовича одновременно проявляется черта деликатности его характера и, при всей мягкости выражений, точность определения сущности характера того персонажа, к которому он обращается. В этих обращениях он всегда точен, видимо, благодаря их краткости и частоте повторений. В них проявляются те задатки мыслителя и литератора, которые остались неразвитыми и недостаточными для пространных философско-критических сентенций. Иногда, наряду с речевыми ха­рактеристиками других персонажей романа, в устойчивых выражениях типа «святая Русь» Верховенский отражает не только своё личное, но и общественное мнение.

Вот ряд примеров обращений Верховенского.

К Варваре Петровне Ставрогиной: chere amie «дорогой друг», ma bonne amie «мой добрый друг», excellente amie «прекраснейший друг».

К повествователю: mon pauvre ami «мой бедный друг».

О России: notre Sainte Russie «наша святая Русь».

К Лизе Тушиной: charmant enfant «прекрасное дитя», mon cher enfant, Lise, «мое дорогое дитя, Лиза». Он предпочитает именовать ее по-французски, точно так же, как и служанку Настасью называет «Stasie».

К Петру Верховенскому: cher fils «дорогой сын», но при этом почти всегда добав­ляет русский вариант имени, называя Петрушей. Этот вариант имени сына он ставит в уменьшительно-ласкательную форму, что дополнительно приближает слово к разговор­ному стилю родного языка.

К Шатову: notre irascible ami «наш раздражительный друг», pense-creux «мечта­тель». Выражение pense-creux буквально означает «думающий в пустоту», «думающий пустотой». В контексте романа оно может служить указанием на человека, размышляю­щего о чем-то пустом, ничтожном, невозможном, нереализуемом. Такое занятие, лишь похоже на возвышенное мечтание, но оно близко тому, что в русской культуре получило название «маниловщины».

К Маврикию Николаевичу: brave homme «храбрец», Maurice «Морис». Очевидно, слух Верховенского «царапает» греческое Маврикий^[243], поэтому он заменяет его фран­цузским произносительным вариантом Морис, которое кажется ему более изящным. Маврикий Николаевич слишком прост (простоват) как для самого Верховенского- старшего, так и для высшего общества губернского города, поэтому в обращении к нему Верховенский ищет хоть какую-нибудь изящную черту, а, не находя таковой, создаёт её силой своего «офранцуженного» воображения и вкуса.

К Даше Шатовой Степан Трофимович обращается: mon ange «мой ангел», без упоминания её имени. Можно полагать, что опускание имени собственного в данном случае объясняется тем, что это «слишком» русское имя не имеет произносительных аналогов во французском языке, по каковой причине Верховенский его просто опускает. Например, к Лизе Тушиной, как уже сказано выше, он обращается по-французски Lise, поэтому в данном случае причиной опускания имени нельзя считать его доброе отноше­ние (отеческое, так сказать) к молодой девушке.

243

К книгоноше Софье Матвеевне: ma chere et nouvelle amie «мой дорогой и новый друг», ma chere et incomparable amie «мой дорогой и несравненный друг».

Почему в обращениях к Варваре Петровне или Софье Матвеевне Верховенский избегает обращения по имени, хотя эти имена легко переводятся на французский язык? В речевом этикете той эпохи было не принято мужчинам обращаться к замужней женщине (или, тем более, вдове) по имени. Было обязательным упоминание отчества. Поскольку обращение по имени-отчеству во французском языке невозможно, то и диалог Верховен­ского с названными дамами исключает обращение по имени.

В этих обращениях формируется своеобразная иерархия оценки различных дейст­вующих лиц, через которую проступает истинное отношение Степана Трофимовича к героям романа. Иерархия оценки может пониматься как одна из форм полифонии - по­лифонии оттенков смыслов, выражаемых средствами французского языка. Принципи­ально важно, что эта форма полифонии возникает на основе французского типа мышле­ния - выражающегося, по мнению французских мыслителей в краткости, точности, иро­ничности, но вместе с тем этот тип мышления отличается деликатностью характеристи­ки: «Деликатность является частью суждения и частью здравого смысла. Истинная насмешка не разрушает добрых чувств»^[244]. Значение иерархии оценок в обращениях ге­роя-западника определяется тем, что в данном случае возникает полифонизм форм мыс­ли, который возможен лишь в случае истинного русско-французского билингвизма. Ус­ловием такого билингвизма является высокая степень организованности «языковой лич- ности»^[245], способной мыслить как носитель французского языка.

Во французской речи Верховенского много грамматических особенностей, но эта сторона его речевой характеристики остаётся вне темы нашей работы. Подводя итоги лексико-стилистических особенностей французских высказываний Степана Трофимови­ча в романе «Бесы» и их роли для раскрытия его образа, можно вывести следующее.

Выводы по разделу 1.4.

Французский язык для Степана Трофимовича Верховенского наряду с его манерой поведения является одним из важнейших способов выделения себя из провинциального общества, он становится как бы знаком отличия и символом исключительности его по­ложения в этом обществе. Ему кажется, что именно французский язык символизирует передовое мышление, являясь языком новых прогрессивных идей. Однако идеи фран­цузской революции, идеи Просвещения, на которых он вырос и сформировался, уже ус­тарели. Вот почему для его сына и других молодых социалистов Верховенский не явля­ется авторитетом. Они высмеивают его так же, как и писателя Кармазинова.

Французский язык Верховенского можно охарактеризовать как книжный и уста­ревающий для эпохи, описываемой в романе. Он отсылает читателя к стилю авторов эпохи Просвещения: «В Просвещении Достоевский отрицает только его светский харак­тер, его секуляризм, а не его принципы»²'¹⁶.

Важным элементом французской речевой характеристики Верховенского являют­ся обращения и эпитеты-клише, при помощи которых он характеризует других героев романа. Их значение определяется именно тем, что в данном случае возникает полифо­низм форм мысли, который возможен при условии истинного русско-французского би­лингвизма. Тем самым речевая характеристика героя-западника в романе «Бесы» позво­ляет нам обнаружить зачатки полифонии как следствия двуязычного мышления, которое проявляется только в отдельных ситуациях.