Проблемы художественного метода дилогии и ее святоотеческой интерпретации

По наблюдениям А.М. Любомудрова, в XIX в. в России отдельные попытки «духовного возрождения» предпринимаются «в новых эстетических системах, с применением новых художественных средств, в которых можно обнаружить элементы реализма, но иного типа, поскольку он базируется на духовной вертикали»^[833].

В христианской культуре основой для данной вертикали стали книги Нового Завета. В Послании к Ефесянам апостол Павел говорил своим

последователям о той мере, в которой должно простираться их любопытство относительно негативных духовно-нравственных явлений. В частности, о том, что есть такие темы, которые у христиан «не должны именоваться» (Еф. 5, 3). В том же фрагменте Писания содержатся следующие строки: «Никто да не обольщает все пустыми словами, ибо за сие приходит гнев Божий на сынов противления. Испытывайте, что благоугодно Богу, и не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но и обличайте. (ибо) все обнаруживаемое делается явным от света. (и) все делающееся явным от света» (Еф. 5, 6-13).

Развивая мысли апостола Павла, святой Иларий Пиктавийский писал, что порою в области вероучения и катехизации «злоба еретиков вынуждает нас совершать вещи недозволенные, выходить на вершины недостижимые, говорить о предметах неизреченных, предпринимать исследования запрещенные; заблуждения других подвигают нас становиться на опасный путь изъяснения человеческим языком тех тайн, которые следовало бы с благоговейной верой сохранять в глубине наших душ»^[834].

Согласно святоотеческому учению, избыточный интерес к области нехристианской мистики сам по себе способен принести вред человеческой душе. Само же изучение таких доктрин может привести к духовной и физической гибели. В романах Всеволода Соловьева «Волхвы» и «Великий Розенкрейцер» это показано на примере судеб Абельзона и Калиостро, а также в повествовании о духовном кризисе, постигшем князя Захарьева- Овинова.

Мистическая дилогия была создана автором так, чтобы при ее прочтении не возникало какого-либо соблазна для читателя повторить этот путь. Писатель кратко изложил суть и специфику сверхпознания розенкрейцеров, затем показал, какие могут быть последствия такой практики, если она не сопрягается с великим заветом Христовой любви.

Итак, основное содержание дилогии ориентировано на традиционные христианские ценности. Для реализации такой цели введен герой-резонер

(о. Николай), выступающий в роли постоянного оппонента в идеологических дискуссиях и диалогах. Используются и другие средства, в частности эпиграфы, раскрывающие содержание дилогии в свете антигностических фрагментов Нового Завета. Данный аспект художественного своеобразия анализируемых произведений заслуживает особого внимания.

Всеволод Соловьев предварил дилогию эпиграфом из Нового Завета, стремясь тем самым представить свои произведения как своего рода художественный комментарий к вечным истинам Священного Писания. Поэтому нам представляется целесообразным проанализировать содержание данных библейских фрагментов.

Первый эпиграф взят из Евангелия от Матфея (гл. 2, ст. 1_2)^[835]; «Иисусу же, родшуся в Вифлееме Иудейстем во дни Ирода царя се волсви от Восток приидоша во Иерусалим и падше поклонишася Ему и отверзше сокровища своя; принесоша Ему дары: злато, ливан и смирну».

Фрагмент из рассказа о рождестве Христа повествует о том, как волхвы (в традиционной интерпретации - восточные цари, обладавшие природной мудростью), понимая ничтожность своих познаний и своего земного величия, смиренно припадают к младенцу Христу и приносят Ему символические дары. Этот евангельский стих имеет также вторичную коннотацию: земная премудрость поклоняется Иисусу, воплотившего в себе Премудрость (Софию) Отца Небесного^[836].

Второй эпиграф, взятый из Первого Послания Коринфянам св. апостола Павла (глава 13, стих 2), конкретизирует стихи первого эпиграфа в контексте проблематики дилогии. Отец Андрей Кураев в книге «Сатанизм для интеллигенции» писал, что новозаветные книги носили полемический

характер, который после утверждения христианства в Римской империи значительно ослабел^[837].

Знаменитый гимн любви апостола Павла (1 Кор. 13, 1 -8), из которого был взят эпиграф к дилогии Всеволода Соловьева, «есть жесткое обличение гностиков, уповающих на достаточность оккультного знания для спасения»^[838]и счастливой жизни на земле.

Таким образом, изначальная полемичность Павловых посланий способствовала тому, что в конце ХЕХ в. (когда явное противостояние христианства и гностико-манихейских сект сошло на нет) Всеволод Соловьев для более четкого обозначения православных идей своих романов вновь обращается к наследию апостола.

Поэтому на анализе этой цитаты из Нового Завета мы остановимся подробнее. Данный стих семантически делится на 3 части, которые отражают движение мысли Всеволода Соловьева (при цитировании мы воспроизводим это деление для удобства дальнейшего анализа):

1. И аще имам пророчество, и вем тайны вся и весь разум;

2. и аще имам всю веру, яко и горы (могу) преставляти;

3. любве же не имам, ничтоже есмь.

Приводя данный фрагмент из Писания, автор как бы обращается и к верующим, и к неверующим при условии, если те и другие способны воспринимать образную речь апостола. Неверующий читатель может с интересом наблюдать, как «блестящая диалектика ап. Павла» (термин Б.П. Вышеславцева) порождает целый ряд полнокровных образов; христианин же, со своей стороны, может еще раз оценить реальную жизнь с ее извечными вопросами и проблемами с позиций одного из высочайших авторитетов своей веры.

Русский философ писал: «Этические идеи апостола Павла глубоко парадоксальны и смотрят в далекое будущее. Мораль Канта, мораль Данте,

мораль императива - вся привычная этика - остается далеко позади»^[839]. Розенкрейцеры исходили из кантианской гносеологии, в которой доминировал субъект познания. Достижения же высших целей, а также высшей степени посвящении в их ордене были возможны благодаря строгой нормативно-регулируемой аскезе. Главный герой, князь Юрий Захарьев- Овинов, шел дальше своих собратьев по тайному обществу. И в этом его жизненный путь как бы был предопределен этическими и философскими прозрениями апостола Павла.

В первой части цитируемого нами второго фрагмента из Послания к Коринфянам выделяются 3 ключевые момента: «пророчества», «тайны вся» и «весь разум». В этих явлениях заключались все жизненные устремления Захарьева-Овинова. Стремление постигнуть их и овладеть им стало для него смыслом жизни.

Слово «пророчество» не следует понимать как «предвидение будущего»^[840], так как в церковнославянском языке оно имело иное значение. По мнению современного религиозного мыслителя, протоиерея Александра Меня, пророк - «не прорицатель, предсказатель, футуролог. Предсказание будущего - лишь часть феноменального дара этих людей. Главное в деятельности пророка - провозвестие Божественной истины. Пророк - тот, кто несет людям Высшую правду, ибо его устами говорит Бог»^[841]. Применительно к духовно-научной практике розенкрейцеров стоит отметить, что их «пророческая» харизма «ограничилась» проникновением в сущность вещей, но не соприкасалась с трансцендентальной сферой, ибо поиск Божьей воли и любовь к ближнему находились вне сферы этических интересов этой парарелигиозной группы.

В дальнейшем для анализа духовной эволюции главного героя мистической дилогии мы обратимся к наследию святого Феофана Затворника (1815-1894), обобщившего в своих богословских трудах тысячелетний

нравственный, мистико-созерцательный и философско-догматический опыт апостолов и учителей православной церкви. Выдающийся русский богослов второй половине ХІХ в. в своем «Толковании на первое послание ап. Павла к Коринфянам» писал, что «пророчество - это полное видение тайн Божьих в устремлении Царства благодати и с полным познанием устройства М іра и всех тварей, в начале их и в целях, к чему все ведется, - и такое пророчество все же в голове имеет свое седалище, и когда нужно, Бог может преподать его уму, не соображаясь с тем, что происходит в сердце»^[842].

Далее святитель, как бы проникая в сферу духовной жизни отдельного человека, писал: «Следовательно, и при этом внутреннее (свойство человека) может быть чуждо Бога и ближнего, чуждо истинной жизни»^[843].

Осмысление того духовного состояния, в котором находился Юрий Захарьев-Овинов, в соловьевской дилогии осуществляет священник. Суть же греховности князя Юрия, по мнению пастыря Христова, заключается в отрицании Бога любви. Как видно из этого фрагмента, писатель, создавая образ своего главного героя, следовал христианской этической философии. Нам неизвестно, были ли знакомы труды преосвященного Феофана^[844]Всеволоду Соловьеву, но общность их позиций может быть объяснена тем, что и святитель, и писатель в своей творческой деятельности опирались на один и тот же новозаветный источник.

Второй семантический блок (посвященный осмыслению веры) не нашел отражения в мистической дилогии из-за того, что по замыслу автора обретение веры у главного героя происходит одновременно с обретением любви. Эта фраза была приведена в эпиграфе, по-видимому, потому, что писатель не пожелал разрывать целостность апостольского фрагмента (по традиции Библия цитируется цельными отрывками, получившими наименование стихов.) Однако в одном из диалогов Всеволод Соловьев

приводит образы, заимствованные из данного новозаветного фрагмента. Обличая князя Юрия, священник Николай произносит: «Ты можешь переставлять горы, но к чему тебе это, когда ты одинок и мир представляется тебе пустыней?.. Для кого и чего ты будешь переставлять горы?.. Для собственной забавы» («В.», с. 383).

Третья часть данного стиха посвящена проблеме любви как основной составляющей человеческого бытия. Святитель в толковании на рассматриваемое послание апостола Павла приводит свое определение этого явления, которое не стало жизненным кредо князя Юрия.

Святой Феофан, будучи опытным пастырем и просвещенным богословом, любовь рассматривал не только как чувство мужчины и женщины, но как силу, определяющую движение мира. По мысли вышинского затворника, любовь - это «внутренняя сила жизни. Погружаясь в Боге и Богом исполняясь, она и Божье, и свое изживает на братий, в которых она живет не мыслию, а сердцем (подчеркнуто мною - Е.Н.); всё их касающееся почитает касающимся себя.

В рассматриваемых нами произведениях эти же идеи высказывает отец Николай в диалоге с невестой князя Юрия: «Его погибель в том, что он не знает и не ощущает Бога Любви, что он никого и ничего не любит. Он ищет в разуме то, что может найти только в сердце. И сердце его закрыто. Он пошел за мудростью разума и, когда нашел ее, возомнил себя богом, и уподобился падшему ангелу. Но он рожден человеком, способным познать мудрость сердца и вступить в общение с истинным Богом Любви, а посему мудрость разума пригнетает его» («В.Р.», с. 63).

Таким образом, создается параллель с другой мыслью, выраженной апостолом Павлом в своем послании: «Разум кичит, а любы созидает» (глава

8, стих 1). Святитель Феофан объясняет смысл этого новозаветного фрагмента следующим образом: «Пусть, говорит, имеете разум - знание, но одно знание ненадежный руководитель жизни. Оно возбуждает кичение, а от кичения - разделение. Только любовь создает, устраивает. Потому если при знании нет любви, то оно бывает более вредно, чем полезно. Св. Иоанн Златоуст объясняет это так: "Если знание не соединено с любовью, то оно производит гордость. Знание имеет нужду в любви"»^[846].

Эта святоотеческая идея нашла повторение в рассматриваемых нами произведениях. Во второй части дилогии о. Николай излагает суть духовных и психологических проблем князя Юрия Захарьева-Овинова: «Он еще не понимал своего несчастья, он весь был гордость, выше своего знания и мудрости ничего не видел, и разум довел его до исступления» («В.Р.», с. 63­64).

В данном случае мы вновь наблюдаем ту форму духовной жизни, которая не была одобрена этикой Нового Завета. Излагая мысли апостола Павла, святитель Феофан писал: «посему сказав: "разум кичит" он присовокупил: "а любы созидает". Не сказал - смиряет, а выразил нечто важнейшее и полезнейшее. Как знание не только надмевает, но и производит разделение, так и любви свойственны противоположные действия»^[847]. Феофан Затворник писал, что «знание имеет нужду в любви. Кто любит, тот, как исполняющий главнейшую из всех заповедей, хотя бы и имел какие-либо недостатки, при помощи любви скоро может приобрести знание; а кто имеет знание, не имея любви, тот не только ничего не приобретает, но часто теряет и то, что имеет»^[848].

Излагая свои мысли как бы от имени апостола, святитель Феофан отмечал, что «если же будете иметь любовь, то и знание будет благонадежно; ибо кто знает более ближнего и любит, тот не станет превозноситься, но и

ему сообщит то же»^[849]. Трактуя фрагмент из первого Послания к Коринфянам, богослов говорит от имени апостола следующее: «Я не запрещаю иметь совершенное знание, но заповедую иметь его вместе с любовью; иначе оно не только бесполезно, но и вредно. Что вы гордитесь знанием? Если не будете иметь любви, то оно принесет вам вред, что хуже гордости?»^[850].

Итак, мы наблюдаем, что эволюция главного героя носит позитивный характер. Возрастая духовно, князь Юрий не становится ригористом. Его взгляды на мироздание меняются за счет включения дополнительных аспектов, не ведомых ему ранее. Его развитие идет по тому пути, который был описан в Послании к Коринфянам.

Наиболее ярко произошедшие изменения в мировоззрении и психологическом складе князя Юрия отразились, на наш взгляд, в эпизоде со старым больным отцом. Если раньше для достижения лечебных целей он применял грубое насилие над душой и телом своего родителя (хотя в этом принципиальной необходимости не было; Юрий, поступая так, стремился, во-первых, получить удовольствие от своего могущества, а лишь во-вторых - помочь отцу), то теперь сами формы лечения становятся иными. «Захарьев- Овинов осторожно приподнял отца с кресла, подвел его к кровати и уложил. Он положил ему руку на голову - и в то же мгновение старик спокойно заснул. Тогда великий розенкрейцер бережно, будто опытная сиделка, поправил подушку, тихонько прикрыл ноги спящего теплым одеялом и вышел из комнаты. Воспоминание о том, как он производил на этом самом месте свой ужасный опыт над умирающим (отцом - авт.), невыносимо страдавшим человеком, не пришло ему в голову. Но если бы оно пришло - он показался бы себе отвратительным» («В.Р.», с. 197).

Священнику Николаю удается при помощи молитв исцелить старого князя: «Старый слуга князя, бывший свидетелем необычайного исцеления

своего господина и глубоко пораженный всем виденным. рассказал обо всем другим княжеским слугам. Не прошло и суток, как уже далеко разнеслась весть о святом священнике, приехавшем откуда-то и исцелившем уже "мертвого князя" Захарьева-Овинова» («В.», с. 373. Подчеркнуто мною - Е.Н.).

Это событие стало той отправной точкой, с которой началось переосмысление князем Юрием тайных знаний на мир и человека. Великий розенкрейцер подошел к той сфере бытия, которая ранее не была ему ведома: «Захарьев-Овинов. понимал, видел ясно, что человек этот разгадал великую тайну Бытия, не дававшуюся ему... не разгаданную даже его мудрым учителем - старцем» («В.», с. 372). Пытливый ум «великого посвященного» не может разрешить внезапно вставшую перед ним загадку, сущность которой заключается в полной противоположности мировоззрений искателя истины и его оппонента, православного священника.

Отец Николай высказывает противоположный воззрениям Захарьева- Овинова принцип о диалогичности мироздания, т.е. синергии, совместном творчестве Бога и человека, в следующих словах: «Если Господь мне помогает и проявляет через меня недостойного свою силу и благость, то это потому, что с отроческих лет моих я возлюбил Его всею моей душой, возлюбил добро и возненавидел зло» («В.», с. 376).

Андрей Кураев по этому поводу пишет: «дьявол солгал человеку в самом главном - он вложил в него ложное представление о самом главном Законе Мира, о самом главном принципе его устройства. Принцип свободного диалога взаимораскрывающихся и дарящих себя в любви личностей (Бога-Творца и Его творения - человека) он подменил магией оперирования и манипулирования монологическим мирозданием, в котором тот, кто провозглашается мерой всех вещей, освобождается от обязанности вслушиваться в дыхание Вселенной»^[851]. Этот постулат являлся основой

миросозерцания князя Юрия, который воспринимал все мироздание лишь как объект для осуществления своих прихотей, утоления своего тщеславия.

Князь Юрий Захарьев-Овинов был чужд подобного взгляда на сущность жизни. Произошло это, по-видимому, из-за того, что его понимание Бога не соответствовало Евангелию Христа.

По мнению А.М. Любомудрова: «.православным произведением может считаться такое, художественная идея которая включает в себя необходимость воцерковления для спасения^[852]. Постепенный, медленный и мучительный процесс приобщения князя Юрия к христианству, изображенный в диалоге, соответствует выдвинутому исследователем критерию. Если рассматривать проблематику «Волхвов» и «Великого Розенкрейцера» именно с этих позиций, то романы можно считать вполне православными по аксиологии.

Обобщая все вышеизложенное, следует особо отметить, что при создании образа главного героя мистической дилогии Вс. Соловьев следовал многовековым традициям святоотеческого нравственного

антропологического богословия, что подтверждается нашим сопоставлением текста обоих романов (и особенно описаний идеологических споров) и творений святителя Феофана Затворника.