Жанровое своеобразие дилогии

В романах «Волхвы» и «Великий Розенкрейцер» Всеволод Соловьев показал необходимость, начало и конечный результат духовной эволюции главного героя. Однако сам процесс его озарения и преображения не был подробно описан романистом.

К созданию этих произведений Вс. Соловьев приступил в тот период творческой деятельности, когда его имя было известно широкому кругу российских читателей. Мистическая дилогия привлекательна запоминающимися яркими образами и картинами быта и нравов эпохи.

Анализируемые произведения примечательны также и тем, что в них писатель рассматривает не социально-бытовые коллизии, а подходит к художественному осмыслению былого с иных позиций. Критик П. Быков отмечал, что сам Соловьев считал осмысление мистических феноменов отнюдь не менее значимым, чем исследование социально-политических аспектов истории ибо, по словам самого писателя, «выполнению второй задачи, потребовавшей пятилетних усиленных трудов, преимущественно за границей посвящены «Волхвы» и «Великий Розенкрейцер»^[813].

В дилогии, как отмечено выше, отразились волновавшие писателя в течение многих лет нравственные и философские проблемы (соотношение

разума и чувств; извечное противопоставление христианской этики и гностической антропологии, жизнеутверждающего^[814] и жизнеотрицающего мировоззрений).

Таким образом, о дилогии можно говорить как о новом своеобразном эстетическом образовании, жанровая природа которого сочетает в себе черты как исторического, так и философского романов.

По наблюдению В.В. Агеносова, «взлет философичности, обострение внимания к общемировым проблемам приходится на вторую половину ХІХ века и связан преимущественно с русской литературой»^[816]. В мистической дилогии Всеволода Соловьева, написанной в 1880-е гг., отразилась одна из тенденций литературного процесса тех лет. Причиной этого стало влияние Ф.М. Достоевского на развитие художественной словесности. Всеволод Сергеевич Соловьев считал автора «Братьев Карамазовых» своим наставником, и его стремление к созданию философско-мистической дилогии можно отчасти объяснить косвенным воздействием великого писателя на исторического романиста.

В.В. Агеносов в ряде своих трудов на материале мировой литературы рассмотрел многообразие типов философского романа и дал ему следующее

определение: «Содержательно-формальная структура, признак которой - наличие субстанциональной идеи, формирующейся и проходящей испытание в структуре повествования, художественный образ которой соединяет конкретность с предельным обобщением с помощью интеллектуализированных (условных) приемов (от особых категорий времени и пространства до использования аллегорий, мифов, реминисценций, антимоний, парабол и т.д.)»^[817]. По мнению ученого, «такое максимально широкое определение охватывает все явления философского романа в его синхронном состоянии. Любая попытка конкретизировать настоящее определение приводит к исключению из жанра тех или иных его значительных явлений»^[818].

По наблюдениям Е.А. Маймина, философская проза зарождается в России в период романтизма.

Философская проза - это не просто соединение философского и художественного начал в искусстве, в котором возможно количественное сопоставление одного с другим, а органически взаимосвязанное эстетическое образование, составные части которого не просто переплетаются друг с другом, а образуют парадигму, в системе которой разнородные формы сознания (философия и искусство) объединяются общими для них признаками. Мы опираемся на концепцию В.М. Мирошникова об

эстетическом взаимодействии философии и искусства^[820], что позволяет нам выявить жанровую природу мистической дилогии Вс. Соловьёва.

Признак, связующий в единое целое философию и искусство, заключается в языке выражения философии, в ее метаязыке, а именно: в рефлексии, взятой не психологической функции, а в гносеологической и методологической - в освоении, развитии и переосмыслении опыта прошлого, зафиксированного в разнообразных источниках культуры. Ибо, для философской прозы доминантным фактором является не философская проблематика сама по себе, мысль или концепция, определившая «мир идей» произведения, а метаязык философии в форме эстетической рефлексии (мысли о мысли, сделавшейся одним из аспектов проблематики художественного образа) становится источником философичности произведения, его формообразующим фактором^[821].

В.М. Мирошников отмечает, что основной принцип философской или нефилософской природы произведений искусства независимо от рода и вида творчества состоит в гносеологической функции эстетической рефлексии^[822].

Основной конфликт мистической дилогии Вс. Соловьёва, как отмечено выше, проистекает в нравственно-мировозренческой плоскости. Собственно философско-этический конфликт между жизнеотрицающим (гностически- эзотерическим) и жизнеутверждающим (христианским) воззрениями стал доминантой дилогии и предопределил иные особенности ее предметно­стилевой структуры (изображение обрядовой практики розенкрейцеров; внедрение героев-антиподов^[825], а так же описания идеологических споров и бытовых сторон жизни и т.д.). Один из современных романисту критиков отмечал: «Действие.происходит в ХУШ веке, в царствование Екатерины, но история здесь на последнем плане и служит лишь фоном »^[826].

Однако встает закономерный вопрос о соотношении «интеллектуальной» и образной сторон прозы. «Художественное произведение, - писал А.В. Гулыга, - не иллюстрация той или иной теории. Искусство - не служанка философии»^[827]. По наблюдению современного исследователя, «наибольший интерес в творчестве любого писателя представляют идеи, которые не излагаются абстрактно логически, а находят различные формы эстетического, ассоциативно-образного символического воплощения. В этом случае идеи несводимы к какой-либо единственно упрощенной и однозначной публицистической формуле, они отличаются большей сложностью и гибкостью, большей смысловой емкостью»^[828]. Подлинно художественные идеи, воплощая в «образной форме те или иные строки и свойства воссоздаваемой в произведении концепции бытия, как правило, обладают большей силой обобщения, многозначностью и подвижностью семантики» ^[829].

Е.А. Маймин отмечал, что главный герой философского романа - «философская мысль»^[830], а «сюжет. определяется не системой событий и не

связью образов, а кругом идей, их сближениями и отталкиванием, их внутренним движением, их жизнью»^[831]. Применительно к дилогии Н. Любавин писал, что «Волхвы» и «Великий Розенкрейцер» являются идейными творениями в лучшем смысле этого слова: плавность, последовательность развития действия, жизненность и типичность действующих лиц, ненарушенная логика событий, красота видимой обстановки - «все это свидетельствует о сильной художественной стороне этих произведений. Автор нигде не поддался соблазну ввести вместо живого человека ходячую идею и тем обеспечить философскую развязку драмы»^[832].

Все вышеизложенные наблюдения позволяют нам определить мистическую дилогию Всеволода Соловьева как философско-исторический роман, посвященный со- и противопоставлению христианских и гностических взглядов на мир и человека, ибо антагонизм этих мировоззренческих систем носит вневременной и надэпохальный характер. В мистической дилогии такая антитеза представлена на материале русской и европейской истории XVIII в.

2.5