Выводы

Мы видим развитие коммуникативного кризиса, проходящего несколько этапов. «Европеец» был закрыт за то, что в нем было напечатано. «Московский Сборник» осужден за то, чего он не сказал, но мог бы сказать или подразумевать.

о политике. Преступление «Московского Сборника» состояло в том, что он ока­зался непочтителен к правительству.

И «Европеец», и «Московский Сборник» сумели выдержать во всех матери­алах одно направление. Этого и было достаточно для запрещения. В материалах «Москвитянина» такого единства не наблюдалось. Журнал, конечно, изменился, но недостаточно. В нем не проявилось новое направление и новая мысль. Однако во всех трех изданиях присутствует диалог, необходимый для усложнения струк­туры коммуникации, расширения ее пространства.

В периодике славянофилов можно выделить ряд философских и культурных концептов, которые кажутся им важными. Они не всегда специально связаны с теорией национальной самобытности, однако без них мы не поймем и эту теорию. Концепты славянофилов рождались по-разному: в устных спорах, в поэтических откровениях, в практике хозяйственных отношений с крестьянами, но, в конечном счете, концепты всегда развивались и получали разъяснение в публицистике, на страницах периодических изданий. Мы выделили такие концепты, как Россия и Запад, природа, община, просвещение, христианство, язычество, вера, разум, рас­судок, сознание и т.п.. Анализу этих концептов и посвящена следующая глава. Характерной особенностью публицистики славянофилов стал принцип бинарных оппозиций, к которому они прибегали для объяснения своих взглядов.

Бинарность мышления объясняется присутствием определенного кода в мышлении и текстах славянофилов. Очевидно, не сами по себе бинарные оппози­ции, а их включение в систему и кодирование приводят к «завершению» учения, т.е.

Мы показали, что в публицистике славянофилов возникает напряженный диалог, даже серия диалогов: между статьями самих славянофилов, между славя­нофилами и приглашенными ими авторами, с оппонентами - западниками (Бе­

линским, Герценом). В таких диалогах уточняются основные культурные и фило­софские концепты, возникают новые, производные от основных, расширяется пространство коммуникации. Особый вид внутреннего, скрытого диалога пред­ставляют пометы цензоров на статьях публицистов и их рапортах. Как своеобраз­ные монологи или реплики со стороны власти можно рассматривать и отзывы чи­новников III отделения, доклады московского генерал- губернатора и т.п. Другое дело, что диалог часто оказывался бессмысленным, как любой «диалог глухих». Реплики власти тщательно скрывались, были секретными. До авторов доводилось лишь распоряжение, а не содержательный текст. Что же касается власти, она не считала себя обязанной ни вникать в доводы и разъяснения авторов, ни самой вступать с ними в объяснения. Коммуникация в таких обстоятельствах превраща­лась из вербальной в невербальную, в сферу административной, чиновнической деятельности, и тем самым прерывалась.

Наиболее частой в статьях славянофилов оказывается историческая про­блематика. За каждым таким концептом (и за исторической памятью в целом) встает событие. Коммуникативный подход к публицистике позволяет его понять. По мнению современных исследователей, «событийность коммуникации» (Н. Луман) обеспечивается только памятью. Для коммуникации характерно постоян­ное движение во времени, возврат назад и заглядывание в будущее. В какой-то момент она и сама становится событием, т.е приобретает независимость. Как от­мечает Н. Луман, коммуникация связывается с самой собой, «постигает настоя­щее как дифференциацию прошлого и будущего, вторгаясь в эти актуально­недостижимые горизонты времени»^[284].

И забегание вперед, и возвращение назад - постоянные черты публицистики славянофилов. Восприятие события в ней оказывается нелинейным и обусловли­вается социальной ситуацией. Следовательно, коммуникативная характеристика публицистических выступлений обязательно должна учитывать коммуникатив­ный и социальный кризисы, в которых находилась в этот период Россия.

Еще одна особенность публицистики славянофилов - присутствие в ней сильной редакторской функции. Мы имеем в виду достаточно субъективное и разнообразное вмешательство в чужой текст редакторов славянофильских изда­ний, особенно И. Аксакова. Вот пример. Испытывая недостаток в материалах для «Московского Сборника» 1852 г., он все же отправляет статью Шеппинга о народных праздниках на просмотр брату, К. Аксакову, и дожидается его замеча­ний. Тем временем первый том «Сборника» уже сдается в типографию и выходит без материала Шеппинга. Статья последнего «Купало и Коляда» вместе с «При­мечаниями» (т.е. дополнениями и возражениями) К. Аксакова включается только в состав второго тома «Сборника». Вскоре после выхода 1 тома из печати, в мо­мент, когда судьба второго тома еще решалась в цензуре, К. Аксаков затевает рез­кую полемику с Шеппингом о статье последнего «Иван-царевич». Шеппинг на сей раз обижается и отвечает ему в «Москвитянине». Не довольствуясь публика­цией в «Московских ведомостях», К. Аксаков просит М.П. Погодина перепеча­тать ответ и в «Москвитянине». Декларативное уважение к автору сталкивается с нетерпимостью к иному мнению, даже научному. С. М. Соловьев, участник пер­вого тома, сильно обиделся на замечания К. Аксакова о своей теории родового быта, и разорвал сотрудничество. Возражения Аксакову он хотел напечатать от­дельно, не дожидаясь выхода второго тома.

Рассматривая коммуникативные особенности первых славянофильских из­даний, начиная с журнала «Европеец» и заканчивая «Московским сборником» 1852 г., мы видим, что сам характер коммуникации изменился. Глубокая комму­никация «Европейца», с его продуманной программой, с подготовленными стать­ями, с корреспондентами в разных странах, уступила место поверхностной ком­муникации «Москвитянина».

Грановского к жене в конце 1844 г. Коммуникативное воздействие «Европейца» - когнитивное, кратковременное, общее.

Коммуникативное воздействие обновленного «Москвитянина», конечно, нельзя оценить однозначно. Воздействие на читательскую аудиторию было сла­бым. Иван Аксаков в письме брату Константину в ноябре 1845 г. сообщал с горе­чью, что в провинции не заметили обновления журнала. А вот Хомяков оценивал первый номер журнала, вышедший под редакцией Киреевского, как необыкно­венный и передавал мнение Грановского, также считавшего его уровень европей- ским.^[285]. Публицисты «Отечественных записок», напротив, сочли эти изменения незначительными и вступили в резкую полемику с новой «версией» «Москвитя­нина». Воздействие на них было сильное. Полемика доказывает взаимное непо­нимание публицистов, нежелание и невозможность сблизить позиции. С обеих сторон попытки выдержать спокойный нейтральный тон не удались, эмоции пе­рехлестывали через край. О реакции цензуры не осталось сведений, но отказ Ки­реевскому в праве издавать журнал от своего имени также красноречив. Поэтому судить о воздействии на власть этих трех номеров затруднительно. «Москвитя­нин» оказывал скорее аффективное воздействие, отложенное, изолированное. Единство направления просматривается, но то и дело прерывается из-за материа­лов, напечатанных по прямому настоянию Погодина.

Коммуникационная матрица, реализуемая в «Сборнике», показывает эво­люцию славянофильства. Сохраняя единство направления, славянофилы менее терпимы к различиям взглядов внутри своего альманаха. По отношению к читате­лям все более появляется назидательный тон, позиция «рядом» с читателем уже не просматривается (разве только в статье Кошелева о Всемирной выставке в Лондоне).

ни. Вопрос о власти косвенно затрагивается в статьях К. Аксакова о богатырях и кн. Черкасского о становлении крепостного права. Все материалы альманаха сви­детельствуют об отсутствии пиетета перед властью, о стремлении к ее десакрали­зации.

«Московский Сборник» обдуман был, конечно, гораздо внимательнее «Москвитянина», но все же его коммуникация во многом уступает коммуникации «Европейца». Ее нельзя считать ни слабой, ни сильной, она занимает промежу­точное положение. Медиавоздействие альманаха сильнее, чем у «Европейца»: прямое, общее, смешанное, когнитивно-аффективное, в ситуации второго тома также и поведенческое. (Подготовка и представление в цензуру второго тома на фоне неприятностей с первым - безусловно, поступок, свидетельствующий о ре­шительности и последовательности И. Аксакова). Первый том имел и непосред­ственное влияние, и отложенное. Второй - по понятным причинам - только отло­женное и частичное, ибо подлинный и полный текст альманаха до настоящего времени находился вне поля зрения исследователей и не публиковался.^[286]

Исследуя исходную коммуникационную матрицу трех изданий, мы отмеча­ем способность ее к трансформации. Она задает разные условия и сама изменяет­ся в зависимости от поставленной задачи. В трансформированной, «принятой» матрице коммуникация с властью подчиняется общему для России вертикальному принципу. Отношения внутри сотрудников издания - горизонтальной или сме­шанной матрице. А вот по отношении к цели, к сверхзадаче, направлению приня­тая матрица строго иерархична: все подчинено главной идее. Это очень хорошо заметно в более поздний период. Издавая газету «Парус» в 1859 г., И. Аксаков до­водил логику единого направления до предела, заявляя, например, в письме к М.П.

докс, объясняющийся воздействием коммуникативного кризиса, который подчи­няет незаметно личность и волю публициста. Вопреки декларируемому стремле­нию к цельности, в самой личности славянофильских публицистов происходило раздвоение. Это не могло не вызвать внутренний кризис, отразившийся и в спосо­бе коммуникации, который также приобретал кризисный характер. В шестидеся­тые годы сотрудники газет «День» и «Москва» будут жаловаться на жесткую ре­дакторскую правку и на бесчисленные примечания «от редакции» к статьям, в ко­торых редактор высказывал свое мнение.

В заключение надо прояснить вопрос о славянофильской аудитории. Кире­евский в «Европейце» представлял ее абсолютно аморфной - как аудиторию Ев­ропейского университета. «Москвитянин» (под редакцией Киреевского) и «Мос­ковский Сборник» 1852 г. (под редакцией И. Аксакова), конечно, смогли бы при­обрести большую аудиторию. Но четких представлений ни о круге читателей, ни о способах их привлечения у них еще не было. И только в период издания «Рус­ской беседы» славянофилы определились: основательность и глубина журнала важнее его оперативности и злободневности, популяризация «русской идеи» важ­нее универсальности. Конечно, не все были согласны с такими ограничениями. В письме из Бендер 22.02. 1856 г. И. Аксаков перечислял качества, необходимые для популярного, читаемого журнала: разнообразие (журнал как магазин), злобо­дневность, «крикливость» (т. е. полемичность), оперативность (по меньшей мере, ежемесячный выпуск). «Русская беседа», как ему кажется, не обещала ничего по­добного и потому неспособна повлиять на общество. Ожидания автора весьма скромны: увеличить немного количество сторонников славянофильского направ­ления, убедить в справедливости своих взглядов хотя бы 20 - 30 человек - уже будет хорошо.

Конечно, И. Аксаков трезво оценивал возможности нового издания. С дру­гой стороны, К. Аксаков, выступая против ежемесячного журнала, в то же время предлагал издавать газету (и сам издавал в 1857 г. «Молву»). Обычно это понима­ется как свидетельство неспособности славянофилов к журналистской работе, к

«срочному изданию». Нам же кажется, что в суждениях славянофилов о журнале и его аудитории имеется еще одна, интуитивная догадка. Возможно, они рассчи­тывали, что постепенное и медленное распространение их теории скорее приведет к успеху, чем попытка убедить всех сразу. Оказавшись внутри «кризисной ком­муникации», славянофильские публицисты не сумели ее преодолеть и в свою очередь посылали искаженные сигналы коммуникативного кризиса аудитории и авторам.

Авторская установка «Европейца» - переживание радости познания, красо­ты мира, прикосновение к вечным истинам бытия. Даже ирония в нем служит для преодоления скепсиса, для подтверждения поэтического взгляда на мир. В «Москвитянине» установка на познание сохраняется, но само познание приобре­тает черты систематического, научно-философского. Еще заметнее это в «Мос­ковском сборнике», который можно рассматривать как популяризацию физиоло­гического очерка, правда, в особом, славянофильском понимании этого жанра.

Интересно проследить за тем, как изменялась авторская позиция в периоди­ке славянофилов. В «Европейце» - перед нами наблюдатель, поэтичный и увле­ченный, но стремящийся к объективности, несколько даже отстраненный. «Поэ­тичность» и «объективность» идут рука об руку и не мешают друг другу. Иная картина в «Москвитянине». Автор рефлектирует гораздо больше, он по-прежнему мыслит образами, но не дарит их безоглядно, как раньше, а пользуется при необ­ходимости, точно выверяя соотношение поэтического и жизненного. На страни­цах «Москвитянина» поэзия встречается крайне редко, значительно уступая в яр­кости и содержательности «натуральной школе». В «Московском сборнике» ху­дожественности больше - публикуются народные песни, размышления о значении народной поэзии. А вот проза так и не находит себе в нем места. «Знакомство с Державиным» С.Т. Аксакова, помещенное во втором томе, - мемуары, а не худо­жественная проза. И.С. Тургенев прислал Ивану Аксакову для «Сборника» по­весть «Муму». Но издатель, вполне одобряя произведение Тургенева, даже вос­

хищаясь им, по цензурным соображениям даже не рискнул включить ее во второй том альманаха.

Пафос «Европейца» - романтический, стремящийся передать радость бытия и познания мира. Пафос «Москвитянина» нельзя соотнести с литературным, это собственно публицистический пафос, смешанный, передающий восприятие веч­ных проблем. «Московский сборник», казалось бы, должен был стремиться к эпи­ческому постижению мира. На самом деле в поэтических произведениях, в стать­ях о народной поэзии мы встречаем пафос лирический, субъективный (даже в по­эме И. Аксакова «Бродяга»), иногда с оттенком героического. А вот историософ­ская публицистика, хотя и проникнута живым сочувствием к народу, к его быто­вой жизни, сознанием его духовного превосходства перед образованными сосло­виями и перед другими народами, не выдерживает «эпического» тона. Публици­стический пафос историософских выступлений «Московского сборника» - скорее назидательный, он пронизан добродетелями, завещанными Отцами Церкви и свя­тоотеческой литературой. Будущее, так сказать, приглядывается к прошлому, осмысляет его, но ни в коем случае не воспринимает как эталон. Романтические мечты остались в прошлом. Но это и не реализм. Если искать литературные ана­логии, пафос публицистики «Московского сборника» ближе всего пафосу неоклассицизма.