Язык и история. Ломоносов и Карамзин в публицистике славянофилов

Восприятие языка как важной проблемы национального самосознания свя­зано с пониманием мира как текста. Сам спор о языке русской литературы стано­вится спором о языке дальнейшего развития культуры.

М.В. Ломоносов первым создал в своей публицистике языковую модель России и русской истории. Языковая модель Ломоносова соответствовала духов­ным началам русского народа и его истории. Поэтому, говоря о значении Ломо­носова для изучения и развития языка, и Константин, и Иван Аксаковы пытаются выяснить его роль в выражении самого духа русского народа, в создании его поэ­тического образа. Но этого мало. Ломоносов выражает, по словам публициста, «духовную жажду самого русского народа», его потребность «выйти из тесной сферы исключительно национального развития, приобщиться исторического про­свещения и выступить на путь всемирно-исторической духовной деятельности».

И. Аксаков поставил в своей статье важную проблему соотношения культу­ры и цивилизации. Логично было бы ожидать от славянофилов негативного от­ношения к западной культуре и пристрастия к русской народной (простонарод­ной). Но все обстоит сложнее. Ломоносов, по мнению Аксакова, не поддался со­блазну западной цивилизации. Соблазн этот заключался в презрении к своему, отечественному.

«Простонародная жизнь» не подчинялась цивилизации, а сохраняла свою сущность, свой культурный «текст». Влияние городского быта, воспитание в фаб­ричной среде низводило народное творчество на уровень «трактирной цивилиза­ции». Аксаков осуждает, например, современные народные песни, прежде всего фабричные: они показывают «бесплодность» народного творчества. Просвещение «сверху», т.е. дворянское, европейское ослабляет народную культуру, поскольку проникает «путем соблазна, а не в силу свободного подъема самого народного духа». Ломоносов как раз и показывает пример истинного просвещения, соеди­няющего народное воспитание и культуру с европейским знанием⁵⁶⁴. Правда, он не сумел непосредственно передать такое отношение своим современникам. По­этому только после его смерти началось, по мнению И. Аксакова, развитие и изу­чение народных начал. Это был необходимый этап «изживания», вытеснения пет­ровской односторонности и лжи. Трудно и долго шла выработка национального самосознания, формирование литературного языка.

С вопроса о языке начинает К. Аксаков и свою речь «О Карамзине», напи­санную как ответ М.П. Погодину на его «Историческое похвальное слово Карам­зину». Однако при всей полярности оценок и Погодин, и К. Аксаков строят свои выступления по одному принципу.

Каждая из двух речей начинается с нежелания произносить панегирик Ка­рамзину. Далее же оба автора рассматривают влияние Карамзина на язык, литера­туру и историю. Спор между бывшим «любомудром», нынешним сторонником «официальной народности» Погодиным и славянофилом К. Аксаковым принци­пиален. Различается и само понимание народности, и содержание истории, и представление о характере литературных заслуг Карамзина. То, что вызывает восхищение Погодина, К. Аксаков критикует. Так, Погодин считает заслугой Ка­рамзина изменение порядка слов в предложении, следование за естественным хо­дом мыслей. Он думает, что тем самым в язык вносится ясность, порядок, речь приближается к народной.

нее. Он критикует писателя за то, что тот остановился на полдороге, заменил одну искусственность на другую, «ходули» латинские на немецкие и французские. По мнению Погодина, язык Карамзина на многие годы стал народным. К. Аксаков возражает ему и считает, что Карамзин был с самого начала чужд и народному языку, и народной речи, он не мог стать народным. Заслуга же Карамзина не в народности, а лишь в создании предпосылок, условий для народности. К. Аксаков более всего ценит в художественной речи простоту. Вот ее-то и не сумел дать Ка­рамзин, Он добился лишь внешней легкости и «текучести», свойств, способных равно принести и добро, и зло. Подлинная простота присутствует, по мнению критика, только в народной жизни, которой практически не коснулся Карамзин.

Обратим внимание: в речах Погодина и К. Аксакова различаются главным образом рассуждения о народности и ненародности, поэтому Погодин многоречив и восторжен, а К. Аксаков сдержан и отмечает незавершенность начинаний Ка­рамзина. Повести, опубликованные в «Московском журнале» и «Вестнике» Евро­пы», рождают у Погодина чувство умиления, хотя в них нельзя найти «строгую истину». К. Аксаков упрекает их в отвлеченности и недоступности русскому народу, но отмечает, что они сделали литературу «общим достоянием» публики. Впрочем, критика огорчает недостаток подлинной русской жизни в произведени­ях писателя, оборачивающийся «русицизмами».

«Русицизм» - ложно понятое и ложно направленное русское чувство, от­влеченное русское направление, профанирующее, опошляющее, по мнению К. Аксакова, все высокие и благородные стороны русской жизни.

К. Аксаков старается передать читателям ощущение «истинного русского направления», возвратить «вечную свежесть» народного языка. Народ говорит языком истории, считал он, поэтому истинный народный язык и есть язык исто­рии. Мы видим, что К. Аксаков фактически сакрализует народ, и соответственно, все категории, с ним связанные. Сакральные слова может произнести только по­священный, достойный, иначе они сразу же теряют смысл и превращаются в про­фанные.

(«православные»), «Святая Русь», «Белокаменная», «Русское хлебосольство», «Московское радушие», т.е. понятия абстрактные, утратившие свое подлинное содержание, опошленные и опозоренные неумным или ложным употреблением.

Как правило, в основе первобытного культа лежала сакрализация конкрет­ных понятий, собственных имен. Мы видим, однако, что в публицистике К. Акса­кова сакрализуются абстракции, которым произвольно или закономерно придает­ся национальный характер. Как и любой профанный текст (или антитекст), «руси- цизм» порождает кощунственные слова и понятия. К. Аксакова возмущают «от­вратительные» выражения «русское спасибо», «русский барин»^[565]. Главный при­знак «сакрализации» и «профанирования» - наличие или отсутствие связи с наро­дом. Для сакрализации необходима связь, для профанирования - ее отсутствие. Но и то, и другое определяется исключительно интуитивно, не мнением народа, а мнением публициста. Итак, сакрализация и профанирование - разные аспекты коммуникативного воздействия публицистики, одинаково необходимые автору, хотя и в разных ситуациях, и наталкивающие, разумеется, на противоположные выводы. Для нас важно, что публицистическая коммуникация предусматривает, включает в себя и такой аспект осмысления текста.

Карамзин понимает мир фаталистически, он верит в просвещение, в торже­ство добра, но и то, и другое определяется государством. Это хорошо заметно в его «Истории». Но все основные понятия и категории просветительской теории Карамзина основаны исключительно на философских концепциях эпохи. От са­крализации языка как культурной модели в публицистике Ломоносова и Тредиа- ковского Карамзин приходит к телеологии исторической модели. Размышляя о России, он говорит прежде всего о государстве и умалчивает о земле.

Оценивая заслуги Карамзина-историка, К. Аксаков лаконичен: он первый «пробудил сочувствие публики» к судьбам родной земли, но сочувствие, «невер­

но высказавшееся».

Нельзя не заметить, что привычные нам образы Ломоносова и Карамзина искажаются. На них падает отсвет «сакральности». Исторические фигуры, попав­ши в контекст рассуждений о самобытности, преображаются в художественных персонажей, наподобие романных. Искажение рождается, как это ни парадок­сально, самой теорией, которая подталкивает к стереотипам восприятия и мыш­ления. Несмотря на искренность, на теплоту чувств автора, читатель угадывает заданность ракурса и либо соглашается с ним, попадая в плен предвзятости, либо отторгает мнение критика.

5.