ЯЗЫК «РАСХОДНОЙ КНИГИ» ВОЛОКОЛАМСКОГО МОНАСТЫРЯ (Материалы к истории московского говора в XVI веке) (Печатается е сокращении)

На немногих страницах своей замечательной диалектологической за­метки В.А.Богородицкий, чьи заслуги в области русской исторической грамматики до сих пор еще не оценены по достоинству, впервые выявил важнейшие особенности московского говора Петровской поры, впервые наметил решение ряда задач, направленных на выяснение истории устано­вившихся произносительных и грамматических явлений.

ФОНЕТИКА Гласные а, о, е.

При рассмотрении передачи этих гласных на письме основное внима­ние, естественно, должно быть направлено на отражение аканья. Москов­ские грамоты ХІѴ-ХѴ веков дают, как известно, очень мало достоверных примеров употребления а вместо о, если не считать общеизвестных случаев замены в формах географических названий. Это обстоятельство, разумеется, было бы трудно объяснить, ограничившись лишь общим указанием на ус­тойчивость орфотрафических традиций. Однако это вовсе не значит, что мы должны поставить под сомнение факт широкого распространения аканья в московском говоре XVI века. Необходимо напомнить, что язык московских канцелярий, при всей его важности для нас, далеко не равномерно отражает черты, присущие речи писцов. Ни для XVII, ни, тем более, для XVI века мы не можем предполагать такого единства произносительных норм, о котором мы могли бы составить представление, всецело доверившись показаниям приказных документов. Из этого следует, что наметить то или иное решение вопроса можно лишь на основании критического анализа фактов, представ­ленных в источниках различного типа. В частности, необходимо учесть не­сомненные и достаточно многочисленные случаи отражения аканья в цер­ковных документах Москвы, перечисленных А.И.Соболевским. С другой стороны, показательны и случаи отражения аханья в надписях, в частности, в надписи на печати Ивана Коровы, на которую указывает в своем учебнике П.Я.Черных, справедливо замечая, что «в XV веке в Москве аканье уже по­лучило широкое распространение». Таким образом, у нас нет никаких осно­ваний возражать М.Н.Тихомирову, который считает казначея или лиспа москвичом, наблюдая в издаваемом источнике яркое отражение аканья.

Действительно, трудно было бы найти другой документ XVI века, в котором эта фонетическая особенность отразилась бы так полно и разно­сторонне. В нем буквально на каждом шагу можно встретить написания, ха­рактеризующиеся смешением букв о и о. Приведем отдельные примеры та­ких написаний.

1. Позиция первого предударного слога: бачарнику (4,48), филафей (8, 10), молодым (10.

2. Позиция второго предударного слога: молодым (10), такорю (18 об.), конюхомъ (20 об.), годовикъ (173), качережникомъ (175) и т.д. Ср. сопоги (4 об.), котеринину (8 об.), козначей (9 об.), мостером (30 об.) и т.д.

3. Позиция первого заударного слога: жалованья (10), черному (10 об.), была (11 об.три, 12, 14 об.три и след.; написание была вместо ожидаемого было встречается особенно часто), истомою (14 об.), федару (27), сапожной (38), Федотову (38) и т.д. Ср. отдолъ (3 об.), д'ѣюти (18 об.), місто (55 об.) и т.д.

4. Позиция других заударных слогов: Осташкова (Т), конюиіеннай (19), Нестерову (36), федорамь (50 об.), пасынокъ (120 об.), колачьникова (19) ит.д.

При чтении исследованного текста нами было отмечено около 900 различных «ошибочных» написаний, имеющих то или иное отношение к аканью в узком смысле этого слова. Таким образом, приведенный перечень примеров можно было бы резко увеличить. Труднее было бы во всех отме­ченных случаях решить вопрос о месте ударения в словах, т.е. воспользо­ваться принятой схемой. Однако следует заметить, что именно источники, отражающие аканье, при изучении места ударения могут быть особенно по­лезны при отсутствии расставленных сил. Так, с точки зрения исторической акцентологии представляются не лишенными интереса такие, например, на­писания в «Расходной книге», как даводъ (43 об.три, 78 об., 80 два; ср. при­вод, отвод и под.), обракъ (46 об.), денгаю (3 об.два, 48) и некоторые другие.

Особое место в нашем документе занимают написания собственных имен. Дело в том, что уже ранние московские грамоты допускают в данном случае не только начальное а, но и о, то есть в них наблюдается та же карти­на, что и в текстах, отражающих аканье, хотя основания для соответствую­щего чередования букв могли быть различны.

(1950), где правило написания начального о вообще не знает исключений.

Что касается гласных в положении после мягких согласных, то в дан­ном случае, имея в виду позднее сложившиеся нормы московского акающе­го просторечья, мы особенно наглядно убеждаемся в особой ценности наше­го источника, наблюдая в нем то же, что и в документах ХѴП века, отра­жающих акающий говор Москвы. «Можно полагать, - замечает П.Я.Черных, - что старомосковское акающее произношение характеризова­лось еканьем в предударном и вообще начальных неударенных слогах при яканье в заударном положении». Здесь же должно быть отмечено и особен­но яркое отражение яканья в конечных открытых слогах. Укажем отдельные примеры, которые могут быть рассмотрены с интересующей нас точки зре­ния: воденыхъ (5 об.), ушекомъ (11 об.), третьеку (16 об.), дьеку (25), позне- ком (50 об.), октебря (104), менчекомъ (165 об.), месагедъ (22), педесятъ (28), екушу (35), ераполчь (46 об.), но - вешняй (11), вешняго (11), тимофеяву (130 об.), офонасьяву (134), благовещеньяв (128), а также - верьбноя (9), порука дя­гиль жа (30 об.), заговенья (44), успленскоя (46), рыболовя (106 об.), жалованья (116 об.) и т.д.

Вывод П.Я.Черных, таким образом, с полным основанием может быть отнесен и к тому, что ярко и выразительно представлено в нашем документе. Однако в целом, как кажется, этот вывод является слишком прямолиней­ным, поскольку и сам автор «Языка Уложения 1649 года» во многих случаях отмечает наличие заударного е.

Показания «Книги ключей» могут рассматриваться как известное подтверждение и другого вывода П.Я.Черных, вывода о совпадении ятя и е в московском говоре ХѴП века. Разумеется, наблюдения Л.Л.Васильева от­носительно сохранения ятя под ударением в языке московских документов чрезвычайно интересны и по-прежнему нуждаются в дальнейшем обсужде­нии на базе разновременных и разнообразных материалов, и в первую оче­редь материала живых диалектов. Однако едва ли мы можем не согласиться

с П.Я.Черных, который полагает, что данные диалектологии «могли бы иметь значение для утверждения правильности фонетического понимания этой особенности, если бы речь шла о письменных памятниках старомос­ковского просторечия, памятниках разговорного языка Москвы. Но грамо­ты и Уложение не подходят под это понятие. Скорее под это понятие подо­шли бы письма некоторых москвичей, например, царя Алексея или князя Н.И.Одоевского, но как раз они-то и характеризуются отсутствием упомя­нутой особенности и смешением *fc и е как в безударном положении, так и под ударением, что свидетельствует о совпадении Ф и е». Так или иначе, но в настоящее время может считаться доказанным лишь то, что именно в при­казных московских документах ХѴІ-ХѴП веков нередко допускалась замена ятя через е при более или менее устойчивом сохранении его под ударением. Если допустить, что перед нами явление не устной, но письменной речи, как думает П.Я.Черных, то можно отметить, что наш писец (коль скоро мы не ставим вопроса о количестве писцов), без сомнения, знал указанное прави­ло, установившееся на базе северного говора, и старался следовать ему, во­преки произносительной норме.

Всего в исследованном тексте нами отмечено 1072 случая употребле­ния ятя. Из них приблизительно в 900 случаях ять представлен в ударяемых слогах (в единичных примерах место ударения спорно). Эти данные могут указывать на то, что монастырский писец, используя, по преимуществу, на­писания с е, мог действительно приписывать ятю вполне определенное зна­чение, значение буквы, обозначающей ударяемый звук в более или менее ог­раниченной группе употребительных слов и морфем. При этом он, естест­венно, допускал и употребление ятя вне связи с указанным значением, но здесь он пользовался ненужной ему буквой значительно реже. Во всяком случае, можно указать на многие страницы, где употребление ятя оказыва­ется строго подчиненным определившемуся правилу. Ср., например, на лис­те 16 об.: косте, митке, истомке, коряке, афонке, свинке, гришьке, но -. Кузьм і, дрозжі, опеке іеву. тімъ, всімъ, оміна; на листе 20: лаврентей, ле­пешке, минке, сеньке, мите, ионе, левонтей, но - літа, казнойій, дітемъ. ереміеву, еремій, москві, обіма, андрій, ондрій и т.д. Общее представле­ние об употреблении ятя и е на такого рода страницах может быть получе­но, например, из следующего текста: Посошьникомъ, ондріицю Кононову, кузмі седелнику, фофане, панке пареному, тімъ по полтине, куземке посош- нику ,д. гривны (18 об.). Еще большее количество страниц, хотя и свидетель­ствует о возможном чередовании букв е и і в слогах, находящихся под уда­рением, однако также позволяет сделать вывод, что "Ь, по преимуществу, выступает именно в этих слогах, а не в слогах безударных. Что касается сравнительно редкого употребления этой буквы в последних, то здесь она наблюдается, главным образом, в следующих случаях:

а. В окончаниях многочисленных в памятнике форм дательного паде­жа имен существительных мужского и женского рода: ондрюшкі (1 об.), ку- рышькі (4), полтині(4 об.), панькі(5), федкі(5 об.), ходыкіф) и т.д.

б. В конечном сочетании -ей имен прилагательных, собственных суще­ствительных и их производных: осенній (27), вешній (там же), дмитріе (33), онуфрію (90 об.), авіркіеву (120), дмитріеву (132) и т.д.

в. В случаях, которые могут быть охарактеризованы как графическая метатеза: бендеіву (40 об.), оліксейко (144, ср.алекс&ікѵ - 16 и т.д.), фодеіве (158, ср.фодіева -118 и т.д.), мідведю (70, срмедвідю - 2 об. и т.д.) и др.

С другой стороны, можно указать и страницы (44 из 306), где буква ять последовательно заменена буквой е. Обилие случаев этой замены в на­шем документе не оставляет сомнения в том, что в исследуемом говоре звук •£ и звук е не различались. Об этом же свидетельствуют и случаи написания ятя на месте ожидаемого е. Ср. в дополнение к приведенным примерам сле­дующие написания: кузніцъ (74), віликъ (82), игум'ѣна (130 об.), колісник (143 об.) и др. Характерно, что в некоторых случаях ять мог писаться даже тогда, когда в слоге, несомненно, имел место переход гласного е в о: семіну (43), семінову (133 об.,145 об.). О результатах последнего процесса в иссле­дуемом говоре мы можем судить на основании достаточно многочисленных написаний с о вместо е в слогах, находящихся под ударением, причем такая замена наблюдается как после шипящих и ц, так и после других букв, обо­значающих мягкие согласные. Примеры: щоголь (2 об.), сынову (4 об.), чор­ний (16 об.), олфору (16 об.), семонъ (29 об.), семону (30 об.), семонову (86), го- лопорову (80 об.,82, ср.голоперову - 82 об., 140 об.), кузомке (88), сол (88 об.), олфоров (158) и т.д. Особо следует отметить два случая замены е через о пе­ред шипящими: лепошке (104 об.,ср. лепешьке - 1) и кочерожником (88, ср.кочережьникъ - 149). Разумеется, эти единичные примеры ни в коей мере не могут рассматриваться как свидетельство твердости шипящих, тем более, что один из них - собственное имя (ср. встречающееся в памятниках лепеха), а другой отражает второе полногласие, развитие которого в исследуемом говоре, по-видимому, маловероятно.

Завершая рассмотрение гласных а,о и е в их взаимодействии друг с другом, следует остановиться на межслоговой ассимиляции гласных. «Сред­нерусские и западнорусские памятники ХІѴ-ХѴІІ веков, - писал А.И.Соболевский, - особенно московские грамоты ХѴІ-ХѴІІ веков - имеют татрать...тіруі тетратъ, Савастьянъ.., Гарасимь, Ганадей, Маланья; ср.совремекн. отчасти великорусские, отчасти общерусские имена Савасть­янъ, Гарасимь и т.п.» (3,стр.90). Такого рода случаи отражаются и в нашем документе. Ср. село турова петру гриденину.как была за иваном за горасимо- вым (11 об.), но - село трызново Степану лятцкому, как было за иваном за ера- симовым (64); иванку горасимову 20 алтын (91 об., а также 43 об., 15), но - иванку герасимову 20 алтын (109, а также 8 об., 60 об., 74 два).

На этом, собственно, мы могли бы закончить рассмотрение не только указанных гласных (вернее, их графической интерпретации), но и вообще особенностей вокализма в говоре, отраженном, как кажется, исключительно рельефно под пером составителя «Расходной книги». Все сказанное выше так или иначе подтверждает тот факт, что этот говор действительно мог быть представлен в Москве в устах определенного количества носителей уже в середине XVI века, а главное - что в дальнейшем именно отмеченные нами черты были представлены в московском просторечии ХѴП века как более или менее целостной системе произносительных норм. К сказанному следует добавить указание на употребление ы вместо и в начале слова в по­ложении после твердых согласных, поскольку это явление может считаться

достаточно характерным для языка документов Москвы (ср. замечание П.Я.Черных , 5, стр.216). Ср. порука олексей старец стал в ыстомкино место гаврилова сына (106), на кузнишной дворец в ызбу Корнилку (57 об.), в ыевлево (6 об., а также 19, 39, 46, 72, 88 об., 108), в ивановское (20 об., а также 46 об., 61 об., 72 об., 89, 108 об.) и т.д. Поскольку наш памятник, естественно, не отличается разнообразием предложных сочетаний, то наблюдения за упот­реблением форм при различных предлогах на его материале невозможны.

Шипящие и Ц

Характеризуя систему согласных в волоколамских говорах ранней по­ры на основе исследованных письменных источников, В.В.Иванов замеча- ет:«Если грамоты XV века еще не дают фактов для утверждения твердости шипящих иі и ж, а также аффрикаты ц, то в XVI веке отвердение этих звуков вполне доказывается: буквы ш, ж и и начинают широко употребляться в со­четании с ы, что является свидетельством твердости соответствующих зву­ков: болмые, пиши, приложыл. жывотъ, жеребцы, пугвицы и т.д.». На осно­вании нашего источника такой вывод, объединяющий шипящие и ц, был бы невозможен. Наблюдения того же порядка позволяют заключить, что в го­воре, отраженном в рассмотренном тексте, шипящие ж и ш были мягки в отличие от аффрикаты ц, которая, долго сохраняя свою мягкость в раннем, окающем говоре Москвы, в нашем говоре рано отвердела. Этот вывод мо­жет быть подтвержден указанием на многие факты.

1. В нашем источнике после шипящих жнш никогда не пишется ы, но всегда только и, тогда как после ц количество написаний с последующим ы почти втрое превышает количество написаний с последующим и. Примеры:

волжинскому (1 об.), живетъ (2), приложилъ (33) и т.д., всего сочета­ние жи отмечено 42 раза;

ширяйку (1 об.), ишряю (4), розшибихину (4), мамошино (6) и т.д., всего сочетание ши отмечено 140 раз. Сравнить:

богородицы (1), овчинницину (1), ліетвицина (26 об.) и т.д., всего соче­тание ци отмечено 24 раза:

троицынъ (8), богородицы (12), возницыну (74 об.), масленицы (154 об.), кузнецы (179) и т.д., всего сочетание цы отмечено 67 раз.

Резкое различие между шипящими и ц в интересующем нас отношении является наиболее ярким свидетельством в пользу раннего отвердения аф­фрикаты. Другие факты менее значительны, однако и они, как кажется, мо­гут служить подтверждением правильности сделанного вывода.

2. Написания с ю после шипящих жнш охватывают почти половину нужных нам в данном случае слогов, тогда как после ц написания с у реши­тельно преобладают:

голышю (1), заглодышю (1 об.), шешюк (2 об.), жюку (145 об.) и т.д., всего сочетания иао и жю отмечены 70 раз;

детенышу (1 об.), заглодышу (34), мишурину (105), жуку (135) и т.д., всего сочетания шу и жу отмечены 71 раз. Сравнить:

чернъцю (4 об.), мелъницю (19 об.), кузнецю (ПО) и т.д., всего сочетание цю отмечено 8 раз;

буегородцу (2 об.), мельницу (37), кузнецу (61) и т.д., всего сочетание цу отмечено 28 раз.

Здесь же может быть отмечено и то, что после іи , так же как после ч и щ, т.е. заведомо мягких шипящих, в некоторых случаях пишется я. Приме­ры: ушяковым (126 об.), першя (145), нешяре (145 об., 157), матюшя (148), уиіякову (153 об.), шяня (158), уіиякъ (159).

3. Что касается букв ъ и ь , то на основании их употребления, естест­венно, трудно прийти к какому-либо выводу, так как, применительно к на­шему источнику, источнику XVI века, мы не можем говорить о закреплении за ними последовательно разграниченных функций твердого и мягкого зна­ка. В связи с этим понятно, что сами начертания этих букв в некоторых слу­чаях неразличимы. Укажу в качестве примера на лист 131, где с одним и тем же конечным значком (ь с высокой ножкой, округло загнутой влево) высту­пают написания следующих форм: отец (два, в тексте печатного издания на­ходим здесь ь), карп, по нем, с едреева, старец (в тексте печатного издания - ь), плотник. Этот значок употребляется в исследованном тексте наряду с «несомненной» буквой ь (с прямоугольным или остроугольным загибом; ср., например, написания филипъ и по немъ на том же 131 листе) и буквой ь (с ко­роткой ножкой без загиба). Наблюдая употребление последних, можно сде­лать следующие выводы:

а. В середине слова после шипящих (обычно перед согласными ник) довольно часто пишется ь: ондрюшъке (1, 16), гришьке (1, 16, 16 об. 55), ку- рышька (1 об., 16), кашъманову (2), болагиъковской (2), ондрешьке (3 об.), ку- рышьке (4, 18), юиіьке (14 об.), подчяшьником (16 об.), петрушьке (17), мишъке (18), игнаиіьке (24), кошькину (26), онашьке (59), болашьковскому (125), се- режъке (1 об.), рыжькову (5 об.), лужыіикову (16 об.), служьню (19), книжь- нику (19, 60), сапожьным (23, 61 об.), сопожьную (24), сапожьникъ (69 об.), кочережьникъ (149). В двух случаях буква ь выступает и после ц, однако это наблюдается в написаниях форм образований с суффиксом -ск-, в которых, как известно, буква ь, наряду с буквой ъ, писалась особенно долго независи­мо, разумеется, от твердости или мягкости согласного звука (см., например, замечание П.Я.Черных в работе «Язык Уложения 1649 года», стр. 161). Ср. волоцькому (147), ляцькому (152), но - возмицкому (2), лятцкому (64), египетц- кые (65), десятцкой (71 об.), ляикымъ (79). волоцкому (121), высоцкой (122), дворецкой (143 об., 158), лядцкымъ (155).

б. На конце слова как после шипящих, так и после ц, обычно пишется ь, однако после ц в ряде случаев пишется ъ, что никогда не наблюдается по­сле шипящих. Ср. старецъ (29, 121), кузнецъ (91), отецъ (29, 124 об.). По­следнее слово встречается в «Книге» особенно часто, выступая, что важно отметить, в сочетании с местоимением его; ср., например: иванку Семенову сыну власова порука по нем отець его Семенъ (YJ) и т.д. Последовательное на­писание этого слова с ерем на конце, где эта буква могла быть использована в качестве «разделительного» знака и показателя известной степени ассими­лятивного смягчения (ср., например: вь ераполчь - 46 об., съ ерем’кева - 69 об., съ едр’ѣева - 118 об., 119), могло служить определенной поддержкой для бо­лее редких написаний типа старецъ, кузнецъ. Указанное обстоятельство, ес­тественно, могло лишь сопутствовать закономерному сохранению опреде­ленной орфографической нормы.

4. Другие написания, содержащие нужные нам буквы, также могут быть истолкованы как отражение мягкости шипящих. Укажем на отдельные факты, дополняющие приведенное выше:

а. В тексте наблюдаются случаи графической замены, позволяющие предполагать фонетическое сходство (в нужном нам отношении) шипящих ж и іи и заведомо мягких шипящих щ и ч (у нас нет ни одного написания, которое позволило бы поставить под сомнение их исконную мягкость). Ср. ночному (5, 87 об., 89,107 два, 121, 159 об., 175 об.), но - нощному (134; разу­меется, в данном случае не может быть и речи о каком-то влиянии церковно­книжных орфографических норм). В связи с данным примером заметим, что в «Книге» сочетание -чк- обычно сохраняется и только в некоторых случаях заменяется сочетанием -шн-, широко представленным в языке документов, отражающих ранний окающий говор Москвы. Ср.кузнишным (9 об.), клюш- никова (44), кузнишной (57 об.), замошником (75), но - драничникову (1 об.), хрестечникъ (2), кузничной (5 об.), колачниково (6 об.) и т.д., всего сочетание - чк- отмечено 91 раз. Эта орфографическая особенность, как кажется, также может быть объяснена указанием на мягкость согласного ш, при которой противопоставление сочетаний -чн-,-шн- могло не иметь принципиального значения, тем более, что отдельные написания в нашем документе позволя­ют говорить о некотором ослаблении смычного элемента аффрикаты. Ср. чещю (1 об., 2, 114, 131, 138, 143, 144 об., 145, 157 об.), но - щеиро (104 об., 105, 106, 130 об., 144 об., 158, 158 об., 173). Характерно также, что долгий звук ж писец передает не только сочетаниями -жж- и -зж- (ср. дрожже - 183, дрозже - 16 об., 34), но и сочетанием -жщ- (дрожще - 2, 54), не имея особой буквы для обозначение долгого мягкого звука

б. В заключение отметим следующие сочетания: в сапожную избу Фед- ке Федотову (71), но - в сапожнюю избу Федке Федотову (57 об.), обращая внимание на формы имен прилагательных. Наличие твердого н, в первом случае, и мягкого н, во втором, может быть объяснено морфологически как наследие раннего чередования образований с суффиксом -ьп- и с производ­ным суффиксом -bnj- (ср. такие образования, как зимный и зимний дальный и дальний и др.). Однако в интересующем нас случае допустимо и фонетиче­ское объяснение формы сапожнюю. т.е. указание на возможную ассимиля­тивную мягкость согласного н при предшествующем мягком шипящем (ср. в сопожьную изъбу - 24).

Таким образом, на основании приведенного выше материала можно заключить, что наш источник дает нам представление об одном из тех акающих говоров, учитывая влияние которых, мы только и можем объяс­нить ту противоречивую картину в отношении шипящих и ц, которая рас­крывается перед нами при знакомстве с источниками московского происхо­ждения.

Действительно, с одной стороны, указание на раннее отвердение ши­пящих по сравнению с ц в говоре Москвы давно стало общим местом при рассмотрении ряда вопросов русской исторической фонетики, в частности, вопроса о переходе е в о. «Перед ш, ж, - пишет П.Я.Черных,- вместо е по большей части звучит о.., потому что шипящие ш, ж в московском произ­ношении отвердели значительно раньше, чем ц». Правильность этого заме­чания может быть подтверждена ссылкой на многие московские источники 64

ХѴ-ХѴІ веков, в которых, таким образом, наблюдается картина, прямо про­тивоположная той, которую мы наблюдаем при чтении «Книги». Приведем в противопоставление исследованному материалу показания значительной по объему «Разъезжей грамоты вел. кн. Ивана Васильевича кн. Юрию Ива­новичу на города Дмитров, Рузу, Звенигород с Московскими станами и во­лостями» 1504 года. В этом документе на 72 написания с и после шипящих приходится 42 написания с последующим ы, тогда как после ц систематиче­ски пишется и (29 написаний; единственный случай - зимницы, разумеется, не нарушает наблюдаемой нормы и может быть легко объяснен как результат позднейшей переписки: грамота дошла до нас в списке XVI века). Показа­тельно и то, что в этой грамоте после ц обычно пишется ю (32 написания с ю при 8 написаниях с у), тогда как после шипящих (15 написаний) буква ю ни­когда не выступает.

С другой стороны, на московских документах XVII века мы не можем проследить дальнейшую эволюцию наметившейся орфографической нормы. Отмечая написания, представленные в тексте Уложения 1649 года, П.Я.Черных, не пытаясь связать наблюдаемые факты с утверждением, ука­занным выше, замечает: «Буквы, обозначающие шипящие звуки ж, ш, ино­гда употребляются с мягкими ь, ю, я, что на первый взгляд может свидетель­ствовать о мягкости шипящих ж, ш». И дальше: «В Уложении не имеется никаких данных, которые позволяли бы сомневаться в том, что аффриката ц произносилась в Москве в то время твердо. После ц употребляются только ь и ы (никогда ьии): со отцы и т.д. до конца книги». Эти замечания так или иначе подводят нас к тому же, о чем писал В.А.Богородицкий, характеризуя московское наречие Петровской поры. «Согласный ц, - писал он,- имел твердое произношение, то же ш и ж, но после ш и ж, кажется, без исключе­ния пишется и, но не ы, в чем можно видеть указание на то, что в гласном звуке в этом случае преобладал нюанс і...Быгь может, ш произносилось с не­которою мягкостью и перед следующими мягкими согласными». В послед­нее время это утверждение было поддержано К.В.Горшковой, которая, ис­следуя московский говор конца XVII - начала ХѴПІ века, отметила, что «со­гласные ш, ж были известны как несколько смягченные в положении перед слогом с гласным переднего ряда в сочетаниях -шън-, -жьн-»^ІЮ. Таким обра­зом, согласные показания многочисленных источников ХѴП-ХѴШ веков не позволяют в интересующих нас написаниях видеть лишь факты орфогра­фии, лишенные всякого фонетического основания. Скорее перед нами отра­жение живого процесса отвердения мягких шипящих (при твердом ц), ши­роко представленных в ряде говоров, составляющих систему московского просторечья в ХѴП веке (ср. совр ножи, но - птицы; ножей, но - отцов и под.). Вероятность такого допущения может быть поддержана не только ма­териалом письменных источников, но и показаниями говоров. В дополнение к сказанному сошлемся на замечание А.А.Потебни в его исследовании «О звуковых особенностях русских наречий»: «Шипящие, которые некогда могли соединяться только с мягкими гласными, теперь сохраняют это свой­ство только на севере Ювр...Основное ц даже в Московском, в котором за­метна еще мягкость шипящих, сочетается только с а, о, у, ы, а не с я, е, ю. м».

Если, таким образом, мы имеем основание говорить об усилении роли говоров с мягкими шипящими в известный период существования говора Москвы, то вопрос о хронологии и частных проявлениях этого процесса помогут нам решить именно такие документы, как рассмотренная нами «Разрядная книга» середины XVI века. Они же, так или иначе, приведут нас к ответам на элементарные вопросы, которые ставит перед нами практика преподавания русского языка.

Некоторые другие явления в области согласных

1. «Разрядная книга» содержит написания, позволяющие прийти к за­ключению об отражении в ней ассимилятивного смягчения заднеязычных. Характеризуя это явление, Д.К.Зеленин, как известно, полагал, что «неорга­ническое и непереходное смягчение задненебных появилось впервые в юж­новеликорусском, акающем говоре, вероятно, где-нибудь около Коломны или Рязани...Отчасти вследствие...прилива населения с юга на север, а от­части и вследствие общего смешанного характера своего населения, Москва довольно рано усвоила указанную диалектическую черту и, в качестве поли­тического и культурного центра, немало способствовала перенесению этой черты с юга на север». Это положение Д.К.Зеленина о коломенском (или ря­занском) происхождении мягкого заднеязычного и о значительной роли Москвы в его распространении по говорам осталось недоказанным, и тем не менее после выхода его основательного исследования стало очевидно, что некоторые подмосковные говоры достаточно ярко характеризуются указан­ной фонетической чертой. С другой стороны, в своей известной рецензии на сочинение Д.К.Зеленина А.А.Шахматов склонен был вообще отрицать даже самую возможность существования мягких заднеязычных в говоре старой Москвы. «Все, что мы знаем о говоре Москвы, - писал А.А.Шахматов,- са­мым решительным образом противоречит утверждению автора. От XVI- XVII столетий до нас дошло множество памятников, писанных, несомненно, в Москве: акты, летописи, литературные произведения отражают во многих дошедших до нас списках живой говор москвичей, и ни в одном из них (кроме указанных документов 1517и 1521 года) мы мягкого к не найдем». И дальше: «Представляется весьма маловероятным, чтобы Москва имела ко­гда-нибудь в своем говоре мягкое к». Здесь нет нужды вдаваться в критиче­ское рассмотрение этой цитаты. Укажу лишь на то, что в этой же рецензии

А.А.Шахматов предостерегает Д.К.Зеленина от чрезмерного доверия пись­менным источникам, указывая, в частности, на аканье, не отраженное в приказных документах. Тем более трудно было бы рассчитывать на замет­ное отражение в московских документах и такой менее выразительной осо­бенности, как мягкое к. Пожалуй, в настоящее время наиболее разумным было бы компромиссное решение вопроса, т.е. допущение раннего сущест­вования в московском говоре мягкого к, поскольку оно, несомненно, было представлено в говорах тех южнорусских областей, которые ранее других объединились с Москвой, в частности, в говоре Коломны. Позднее мягкое к могло быть устранено точно так же, как были устранены в московском го­воре мягкие шипящие, фрикативное г и, по-видимому, некоторые другие южнорусские особенности консонантизма. Во всяком случае, такое предпо- 66

ложение может быть поддержано и двумя московскими грамотами, на кото­рые указал Д.К.Зеленин, и «Расходной книгой», поскольку в ней мы встре­чаем следующие написания: иванькя (36), сенкя (83), панкя (148), феткю (134 об.)- Здесь же должны быть отмечены и случаи написания конечного еря по­сле заднеязычного, которому предшествует мягкий согласный: четверьгь (83, а также 83 два, 100 об.). О том, что звук р в указанных случаях был мя­гок, свидетельствуют и написания типа верьбное (9) и под.

2. В настоящее время при имеющихся данных трудно судить о широте распространения в московском акающем говоре фрикативного г. «Соглас­ный г, - писал В.А.Богородицкий,- имел спирантное (придувное) произно­шение и в конце слов сменялся на х: Бохъ, денехъ». Это замечание пока еще трудно сопоставить с показаниями ранних документов. Однако, по- видимому, и в XVII веке, и раньше в Москве было немало носителей говоров с интересующим нас звуком, хотя в разное время область его распростране­ния была, разумеется, различна. Наш памятник позволяет судить о наличии в отраженном в нем говоре фрикативного г, поскольку целый ряд засвиде­тельствованных в нем написаний может рассматриваться как свидетельство близости артикуляций нужного нам палатального фрикативного звука и йота, представленного в различных положениях в слове. С одной стороны, буква г опускается, с другой - она пишется там, где присутствует йот. При­меры: ерманъ (125), ерасимовим (64), ерасимовъ (74), ерасимову (74), дали имъ от ильгина дни да покрова по два алтына (3 об.), довал казночій ловрентей дФтемъ оброкъ в великой месагФдъ (22). Никаких других показаний, которые могли бы дополнить наши наблюдения, в памятнике нет.

3. Известный интерес с точки зрения истории спирантов вызывают различные замены в словах с буквой ф, о которых впрочем, при отсутствии иного материала трудно что-либо сказать. Ср. село фаустова гора (150 и Т.Д.), но - паустова (46 об.), хоустову (89 об.), ваустова гора (129); пахнутьев (105 об.); а также - турофской (114), турофскому (154,ср. туровскому - 156).

Таковы важнейшие факты, на основании которых мы можем судить об отдельных особенностях фонетической системы отраженного в памятни­ке говора. Аканье, предударное и заударное еканье, очевидное яканье в ко­нечных открытых слогах и отождествления ятя и е (при более или менее за­метных попытках орфографического их разграничения), мягкость шипящих при твердости ц - все это подводит нас к тому же, о чем писал

В.А.Богородицкий, и что в определенном единстве было представлено уже в середине XVI века.

МОРФОЛОГИЯ

Формы дательного, творительного и предложного падежей множественного числа

Материал, содержащийся в данном разделе, должен рассматриваться как дополнение к сказанному ранее по поводу форм с окончаниями -ам, - ами, -ах, отмеченных в судебниках XVI века, а также в других документах,

относящихся к более раннему времени (Ученые записки КГУ, т. 116, кн. 11, стр. 66-80). Сейчас еще трудно говорить о сведении в единое целое результа­тов наблюдений, разбросанных в многочисленных работах, и тем не менее какие-то попытки предварительного обобщения, которое давало бы опреде­ленную систему решений, объединяющих частности, представляются доста­точно важными, поскольку речь идет об освещении одного из интересней­ших вопросов русской исторической грамматики.

Процесс проникновения новых окончаний в формы дательного, тво­рительного и предложного падежей множественного числа в его истоках должен быть поставлен, по-видимому, в связь с развитием морфологических средств, служащих противопоставлению форм единственного и множест­венного чисел. Отмеченное К.С.Аксаковым стремление обратить последнее как бы в новое имя находило различное выражение на протяжении веков и отражалось по-разному в различных семантико-грамматических группах, характеризуя определенную диалектную среду и взаимодействуя в том или ином отношении с категориями рода и лица. В частности, с точки зрения рассматриваемых форм, наибольший интерес вызывает наличие особых формальных показателей множественности, представленных в русском язы­ке в ХѴ-ХѴІІ веках, поскольку именно в этот период проходила интересую­щая нас унификация флексий. В связи со сказанным могут быть отмечены следующие факты:

1. Случаи долгого сохранения архаического окончания -и в формах имен существительных, принадлежавших основам на -о, а также сохранение при нем свистящего согласного, некогда явившегося результатом второго смягчения заднеязычных. Сохранение указанного окончания могло, как из­вестно, содействовать установлению мягкой парадигмы, противопоставлен­ной твердому склонению в единственном числе, причем различные падеж­ные формы могли по-разному участвовать в этом процессе. Так, примени­тельно к определенному времени и месту, может быть отмечено изолиро­ванное положение формы творительного падежа образования холопи. Ср. в .одной из грамот конца ХѴП века (1681): бьютъ челомъ холопи твои Мишка да Гришка Яковлевы (два случая), того нам холопемъ твоимъ не ведомо (три случая), пожалуй нас холопей твоих, но - отца нашего поместейцо за нами холопы твоими не справлено (два случая) - Архив кн. Баюшева, Казань, 1882. Разумеется, не только памятники прошлого, но и показания современных диалектов свидетельствуют о возможности объединения в одной парадигме форм твердого и мягкого различий (см. С.П.Обнорский. Именное склонение в современном русском языке, вып.2, 1931, стр. 100-102). Особенно показа­тельны в данном случае сравнительно редкие примеры проникновения сви­стящего в формы всех или многих падежей, употребляемые в памятниках наряду с формами, сохраняющими заднеязычный. Ср., например, следующие формы из Судебника 1589 года (пространная редакция): послуси, послухи; послухъ, послуховъ; послухомъ; послуховъ, послусей, послуси; послухами, по­слусями; послусехъ. Аналогичную картину наблюдает П.Я.Черных на мате­риале «Сказания» Авраамия Палицына, отмечая такие формы, как поляцы, поляцем и другие¹⁰⁸.

2. Распространение новых форм типа братья, шурья, зятья, холопья. «Уже в старом языке, - пишет С.П.Обнорский, - известны как собиратель- 68

ные, склонявшиеся по системе единственного числа, имена существительные - братья, зятья, къняжья (также - кънязъя), шурья, дядья...Эта категория слов с потерей в них значения собирательности синтаксически явилась в новой роли форм уже именительного множественного числа от соответствующих единичных братъ, зять, кънязь. шуринъ, дядя, другъ и послужила основным источником подобных новообразований в иных словах»¹⁰⁹. Документы XV века позволяют наблюдать развитие нового значения, отмеченного

С.П .Обнорским. См., например, противоречивые показания грамоты № 557 в сборнике АСВР (1490-95): шурья мои, господине, Ондрей да Михайло во се перед тобою, но- ведомо шурьи моей, Ондрею да Михаилу, что то земля моя. В новых формах указанных имен, таким образом, выступал уже не словооб­разующий, но формообразующий суффикс, связанный с определенным ря­дом окончаний, коль скоро мы рассматриваем формы множественного чис­ла в системе отношений именного формопроизводства, однако и в указан­ном случае наличие суффикса йот далеко не всегда объединяет все формы парадигмы (ср. холопья, но возможное при нем холопями и др.).

3. Распространение новых форм, обязанных своим возникновением флексии -ове, принадлежавшей основам на -и: сыновем, сыновех на основе первоначального сынове; татаровем, татаровех при более раннем образо­вании татарове и т.д. «В склонении местоимений и прилагательных, - писал А.А.Шахматов, анализируя язык двинских грамот, - замечаются некоторые новообразования, возникшие в склонении множественного числа . Так, че­редование -и и -ы в форме именительного множественного вызывало -ихъ, - имъ вместо -ыхъ, -ымъ— сасинимъ детемъ и т.д. По-видимому, такие же но­вообразования могли являться и в склонении имен существительных: в № 76 находим сыновемъ, которое под влиянием сынове». Здесь же должны быть указаны и формы типа кумовья, сыновья, зятевья, возникшие, как известно, под влиянием форм, рассмотренных выше. Процесс распространения форм типа сыновем, в некотором смысле, противоположен тому, в результате ко­торого возникла форма ззипья существительного зять, поскольку в данном случае должна идти речь не об использовании словообразующего суффикса в процессе дифференциации словоизменительных форм, но о характерном переразложении , в результате которого имело место осложнение основы формообразующим суффиксом -ов-, возникшим на основе первоначального окончания -ове. Это обстоятельство однако, в плане затронутой проблемы, не имеет особого значения. Важен в данном случае тот однородный резуль­тат, который достигался различными путями.

В ранней трансформации форм дательного и местного падежей мно­жественного числа следует видеть явление того же порядка, что и в приме­рах, указанных выше, т.е. изменение, связанное с воздействием, непоследо­вательным и неповсеместным, формы именительного падежа в процессе формирования особого показателя множественности в виде характерного «суффикса» -а- в образованиях типа угодья, угодьям (ср. форму единственно­го - угодьем), угодьях и т.д. Однако вновь образовавшиеся формы , естест­венно, уже с самого начала вступали в определенные омонимические отно­шения с формами имен, принадлежавших основам на -а, служа основанием для позднейшей аналогии в сфере собственно флективной.

С точки зрения современного русского языка в его говорах отмечен­ные выше примеры не охватывают засвидетельствованных случаев развития особых множественных форм. Однако и теперь остается очевидным тот факт, что особую роль в процессе их возникновения сыграли, с одной сто­роны, образования среднего рода, а с другой - образования мужского рода со значением лица, т.е. те же категории слов, о которых мы прежде всего го­ворим, наблюдая развитие новых окончаний по памятникам древнего пись­ма.

«Для русского языка, - писал И.В.Ягич, - не подлежит сомнению, что первые стали переходить в окончание на -ам слова среднего рода, для кото­рых уже в именительном падеже предшествовало образцом окончание на - а». Этот взгляд в настоящее время разделяет большинство. Об особой роли существительных среднего рода писали вслед за Ягичем Шахматов, Будде, Станг, Унбегаун, Булаховский, а также авторы многих диссертаций. Можно думать, что одинаковые выводы историков-лингвистов могут служить дос­таточной базой для окончательного утверждения особой активности суще­ствительных среднего рода.

Гораздо более запутанным и сложным должен быть признан вопрос о существительных мужского рода со значением лица и о самой возможности их выделения. Последняя представляется совершенно бесспорной. Доказа­тельством этому могут служить многочисленные факты, извлеченные из тек­стов, отражающих раннюю стадию в развитии процесса (см. «Лекции» Со­болевского, исследования Шахматова, работы Унбегауна, Каринского, Бу- лаховского, а также указанный выше выпуск ученых записок КГУ)-

В чем же причина того, что именно образования имен со значением лица ранее других могли усваивать новые флексии? Исходя из предложен­ного понимания вопроса, следует, естественно, искать причину ранней трансформации старых окончаний в воздействии формы именительного па­дежа такого же характера, что и у существительных среднего рода. Вслед за Л.А.Булаховским можно допустить, что решающим в данном случае могло быть влияние форм типа бояра, крестьяна, крылашана и под., т.е. форм обра­зований, имеющих весьма широкое хождение в древнерусском языке. «Веро­ятно, очень близко по времени, - пишет Л.А.Булаховский, отметив до этого роль существительных среднего рода, - эти окончания появились у слов склонения типа боярин - бояре, может быть, раньше всего в говорах, где по­следняя форма заменялась под влиянием собирательных формою бояра». И дальше в сноске:«Такие формы в памятниках засвидетельствованы относи­тельно поздно, но могли, не проникая в письменность, существовать в гово­рах».

Мы не видим причин сомневаться в справедливости данного предпо­ложения. Наоборот, могут быть найдены достаточно красноречивые дово­ды в пользу того, чтобы приведенное выше замечание рассматривать как достаточно аргументированный вывод.

1. Формы типа боярам, татарам ранее других появляются в памятни­ках ХГѴ-ХѴ столетий в более или менее значительном количестве, причем можно указать на такие документы, где новые флексии выступают лишь в них при последовательном сохранении старых окончаний в других катего­риях слов. «Начало смешения с женским склонением, - писал 70

П.А.Лавровский, - обнаружилось впервые, сколько можно судить по памят­никам, не ранее последних годов XIII столетия... В первый раз вместо -омъ является -амъ в грамоте под 1305 годом («Собрание Государственных гра­мот и договоров», т. 1, № 8): боярамъ, дворянамъ; но еше долгое время и по­сле вполне обыкновенною была древняя форма».

2. Формы типа бояра находят свое отражение в памятниках по край­ней мере с начала XVI века, периода достаточно раннего, на который при­ходится и активизация затронутого нами процесса. См., например, форму бояра в списке Библиотеки им. В.И.Ленина (Е, XVI век), а также в Погодин­ском списке (Ж, XVI век) «Повести о Петре и Февронии» (ТОДРЛ, т. ѴП, стр.237, 238, 240). Здесь нам остается лишь повторить сказанное прежде: по­добно тому, как была возможна форма боярем при именительном бояре (а также сыновем при сынове, крестьянем при крестьяне, рыболовем при рыбо­лове), могла быть возможной и форма боярам при именительном бояра, та­тарам при именительном татара и т.д. Ср. списка не чести перед исцы, а пронести ево боярем (Суд. 1589, 31), в том боярем самим бытъ от государя в опале (Суд. 1589, 86 об.). В такого рода случаях важен факт унификации гласных в окончаниях трех падежей, а также наличие нулевого окончания в родительном, то есть то же, что и в формах существительных среднего рода.

3. Признание воздействия форм типа бояра, крестьяна подводит нас к решению вопроса о причине очевидной неравномерности в распростране­нии новых окончаний по отраженным в памятниках говорам, вывод о кото­рой может быть сделан при сопоставлении показаний документов, писан­ных на севере, в пределах Новгородской земли, и документов, писанных в Москве и в прилежащих к ней областях. В последней группе документов процесс распространения новых окончаний нашел свое отражение, в связи с живой особенностью говоров, значительно позднее, что, по-видимому, мо­жет быть связано с отсутствием в последних отмеченных форм с окончанием -а. С.П.Обнорский называет формы типа бояра, крестьяна типичными се­верновеликорусскими формами. Однако эти формы, насколько мы можем судить по имеющимся в нашем распоряжении материалам, выступают не во всех окающих говорах. В частности (это для нас особенно важно), они не характерны для владимиро-поволжской группы говоров, которые, как из­вестно, во многом наследуют особенности раннего ростово- суздальского диалекта. Вывод об этом может быть сделан на основании знакомства с картой № 106 вышедшего шестого тома «Диалектологического атласа рус­ского языка», на которой всего лишь в трех точках отмечена форма кресть­яна. Об этом же свидетельствуют и материалы, подготовленные для издания седьмого тома диалектологического атласа. Таким образом, в данном слу­чае можно усмотреть известную зависимость между отсутствием форм на -а в говорах указанной группы и долгим сохранением архаических флексий в окающем говоре старой Москвы.

На границе окающих и акающих говоров (так же, как и в самих акающих говорах) интересующий нас процесс был осложнен и поддержан фактами собственно фонетического характера. Тем не менее, как морфоло­гическая норма, старые окончания в акающих говорах (по крайней мере, в восточной области их распространения) продолжали, по-видимому, сохра­няться значительно дольше, нежели в говорах севернорусских областей.

Иными словами, под ударением в памятниках, отражающих заударное ака­нье и яканье, обычно последовательно сохраняются старые флексии, что от­личает их от памятников севера.

Именно такая картина, при яркой «безграмотности» нашего писца (или, быть может, писцов), наблюдается в исследованном нами документе. Во всех тех случаях, где мы более или менее уверенно можем видеть конеч­ный ударенный слог (в «Книге» встречаются, по преимуществу, лишь фор­мы дательного падежа), сохраняются старые флексии. Примеры: конюхом (4 об., 18 об., 34, 37, 60 два, 72 об., 87,106 об., 108 об., 117,133,145 об., 157,176; ср. канюхом - 20 об., 178): сторожом (5, 5 об., 19, 38 об.два, 56 об.три, 71 два, 71 об., 87 об., 88, 88 об.,106, 121, 122 об., 134, 135, 145 об., 146 об., 147, 159 об-два, 160 два, 175 об.три, 178); истобником (5 об., б.боб.два, 16,18об.. 19, 19 об., 20, 29, 34, 38 три, 38 об., 39 пять, 39 об., 46 четыре, 46 об., 57, 57 об., 58, 58 об.два, 71 об., 72 три, 72 об.три, 87 об., 88, 88 об., 89 четыре, 89 об., 107, 108 пять, 108 об.два, 109, 121, 121 об.четыре, 122 об., 123, 134, 134 об.два, 135 об., 145 об., 146,147,160,161 три, 161 об.три, 172 об., 176 об.три, 177, 177 об. три, 178; ср. истабником - 19, 20 об.); мастером (9 об., 23 два, 23 об., 40 три, 60 об.два, 61, 73 об. два, 76, 109 об., ПО, 124,137,147 об. два, 162 два, 178 об., 179, 179 об. два; ср. мостером - 61 об., 90 об., 123 об.); кузнецом (23 об., 40 об., 61 об., 73 об., 75, 91, 124 об., 173 об., 162 об., 179,179 об.); но­виком (42); лесником (56 об.); попом (61 об., 74 об., 92, ПО об., 125, 138 об., 148 об., 164, 164 об., 170 об.; ср. папам - 62 два); казаком (173 об.); токарем (135, 159; ср. такарем - 175,178). Строгое сохранение старых форм под уда­рением определяет ограниченность случаев отражения аканья и в окончани­ях безударных, особенно тогда, когда при однообразии формулировок ударные и безударные формы постоянно чередуются друг с другом. Все ска­занное выше проливает некоторый свет на те противоречивые данные, ко­торые могут быть извлечены из московских документов ХѴ-ХѴП веков.