ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРВДПОСЫЛКИ ПОНИМАНИЯ И ОПИСАНИЯ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ

§ 1. Прежде всего полезно выяснить, имеем ли мы в виду именно речь в отличие от языка в тех случаях, когда говорим о культуре речи. Это тем более необходимо, что осуществляются попытки различать культуру языка и культуру речи, и эти по­пытки небеспочвенны.

Хорошо известно, что проблема единства и разли­чия языка и речи — одна из сложнейших теоретических проблем, и она во всем своем объеме должна осмыс­ливаться в курсе «Общее языкознание» и в спе­циальных теоретических работах. Но автор обязан, очевидно, договориться с читателями о том понима­нии языка и речи, которое используется в обосновании и построении теории и описания культуры речи.

Термины и понятия «язык» и «речь» тесно связаны и взаимодействуют с терінинами и понятиями «рече­вая деятельность», «текст», «содержание (смысл) тек­ста». Поэтому желательно рассматривать язык и речь не только в соотношении друг с другом, но и в соот­ношении с речевой деятельностью, текстом и смыслом текста.

Примем следующие определения: я з ы к — знаковый механизм общения; совокуп­

ность и система знаковых единиц общения в отвле­чении от многообразия конкретных высказываний отдельных людей;

речь — последовательность знаков языка, органи­зованная по его законам и в соответствии с потребно­стями выражаемой информации;

речевая деятельность — совокупность пси­хофизиологических работ человеческого организма, необходимых для построения речи;

текст — словесное, устное или письменное произ­ведение, представляющее собой единство некоторого более или менее завершенного содержания (смысла) и речи, формирующей и выражающей это содержание;

смысл текста — конкретная информация (логи­ческая, эмоциональная, эстетическая и иная), выражен­ная речью и при ее участии сформированная в созна­

нии человека.

Видимо, из различения и определения этих терми­нов и понятий следует, что можно (и нужно!) говорить не только о культуре речи, но и о культуре языка.

Чем богаче система языка, тем больше возможно­стей варьировать речевые структуры, обеспечивая наилучшие условия коммуникативного речевого воз­действия. Чем обширнее и свободнее речевые навыки человека, тем лучше, при прочих равных условиях, он «отделывает» свою речь, ее коммуникативные каче­ства — правильность, точность, выразительность и др. Чем богаче и сложнее смысловые задания текста, тем большие требования он предъявляет к речи, и, откли­каясь на эти требования, речь приобретает большую сложность, гибкость и многообразие.

Можно рассмотреть и еще один терминологиче­ский вопрос: одинаковы или различны по своей поня­тийной сути термины «смысл текста» и «семантика языковых знаков»? Ведь, казалось бы, если смысл тек­ста выражается знаками языка, организованными в ре­чевые последовательности, то между ним, смыслом, и семантикой этих знаков исчезает различие. Однако мы допустили бы большую ошибку, если бы отожде­ствили смысл текста и семантику знаков языка, вошед­ших в речевые структуры, выражающие этот смысл.

Об этом совпадении и различии семантики знаков языка и смысла текста, «личностных смыслов» автора интересные соображения высказаны известным совет­ским психологом А. Н. Леонтьевым: «Не исчезает, да и не может исчезнуть постоянно воспроизводящее себя несовпадение личностных смыслов, несущих в себе ин- тенциональность, пристрастность сознания субъекта и «равнодушных» к нему значений, посредством ко­торых они только и могут себя выразить. Поэтому-то внутреннее движение развитой системы индивидуаль­ного сознания и полно драматизма.

Тот или иной текст, в особенности художествен­ный, наполнен личностными смыслами: он нужен для выражения видения и понимания каких-то явлений действительности личностью, отдельным индиви­дом — даже тогда, когда этот индивид высказывает вовсе не свои собственные, а общепринятые взгляды. Что же касается семантики слова (не говоря уже о се­мантике грамматических категорий и форм) — она «внеличностна», она принадлежит всем, кто говорит на этом языке, она представляет собой результат дея­тельности сознания коллектива, общества, народа. Именно поэтому семантика знаков языка позволяет людям понимать друг друга, несмотря на многообра­зие и многоразличие личностных смыслов. Возникает и реализуется в построении речи сложное диалектиче­ское взаимодействие личностного и социального, ин­дивидуального и общего, и не всегда удается авторам личностные смыслы своего текста отчетливо выразить с помощью общей семантики слов и их объединений. Это немаловажное обстоятельство имеет прямое отно­шение к осмыслению условий, от которых зависит ре­чевая культура людей.

§ 2. Вторая теоретическая предпосылка понимания и описания культуры речи — решение проблемы язы­ковой нормы. В большинстве работ о культуре речи центральное место занимает правильность речи, всег­да связываемая с нормой литературного языка. Речь правильна, если она не нарушает языковой нормы; речь неправильна, если она эту норму нарушает.

Однако при внимательном обдумывании примене­ния термина «норма языка» в современных лингвисти­ческих текстах становятся очевидными какая-то неот­четливость его семантических границ и даже не­однозначность его понимания. Л. И. Скворцов пишет: «Норма языка — центральное понятие теории куль­туры речи. Вместе с тем это одна из сложнейших про­блем, многомерность которой определяется фактами историческими, культурно-социологическими и собст­венно лингвистическими.

В отечественной лингвистике (при всех колебаниях в построении ее логических определений) долгое время норма понималась как образцовое, закрепленное ли­тературными произведениями, охраняемое наукой и государством правило, регулирующее произношение, ударение, образование слов и их форм, построение предложений и их интонацию. Это «правило» надо по­нимать прежде всего как объективную закономерность самой структуры и системы языка, а затем уже как ее описание, формулирование в грамматиках и словарях. В этом втором случае норму теперь называют коди­фикацией.

В. А. Ицкович в книге «Языковая норма» пишет: «Термин «норма» в языкознании чаще всего употреб­ляют в двух различных значениях. Во-первых, нормой называют общепринятое, закрепившееся в языке упо­требление. Во-вторых, нормой называют употребление, рекомендованное грамматикой, словарем, справоч­ником, подкрепленное авторитетом известного писа­теля, поэта и т. д. Наконец, некоторые авторы не дифференцируют указанные различия, объединяют их, определяя норму как «общепринятое и узаконенное употребление» [45,4,5]. В. А. Ицкович дает, со ссыл­кой на работу Ю. С. Степанова «Основы языкозна­ния» следующее определение нормы: «Норма — это объективно существующие в данное время в данном языковом коллективе значения слов, их фонетическая структура, модели словообразования и словоизмене­ния и их реальное наполнение, модели синтаксических единиц — словосочетаний, предложений — и их реальное наполнение» [45, 5].

И, естественно, у читателя возникает недоуменный вопрос: чем же, в таком случае, норма отличается от самой структуры языка? Правда, далее В. А. Ицкович предлагает интересное деление языковых норм на два типа: «Первый тип норм — нормы, которые опреде­ляются системой русского языка в отличие от систем других языков. Эти нормы обязательны, не знают ис­ключений. Их нарушение означает выход за пределы возможностей, предоставляемых системой, т.

Например, в отличие от тюркских языков все суще­ствительные русского языка, употребляемые в форме единственного числа, имеют категорию рода. В отли­чие от французского языка такие существительные распределяются не по двум, а по трем родовым груп­пам. В отличие от немецкого языка, в котором тоже три рода, в основу деления положены иные фор­мальные признаки. Наконец, в отличие от близкород­ственных языков (например, украинского) в русском языке иное распределение отдельных слов по родам...» [45,23,24].

«Второй тип норм — это нормы, определяемые структурой языка, нормы, накладывающие ограниче­ния на возможности, предоставляемые системой. Эти нормы также являются обязательными, но отступле­ние от них иногда не так очевидно, как нарушение норм первого типа: в тех случаях, когда говорящий употребляет форму или конструкцию, допускаемую системой языка, но отсутствующую в его структуре, он пользуется образованием, по крайней мере теорети­чески не противоречащим основным законам данного языка, он употребляет то, чего нет в языке, но что могло бы в нем быть.

К таким нормам, например, относится норма, утверждающая отсутствие в современном русском литературном языке причастий будущего времени, нормы словообразования и т. д.» [45,27].

В современных лингвистических работах получила признание гипотеза нормы, предложенная Э. Косериу. Она предполагает три уровня языка — уровень си­стемы (структуры?), уровень нормы и уровень речи. Эта гипотеза была принята и авторами солидного труда «Общее языкознание», подготовленного сотруд­никами Института языкознания АН СССР: «Исходя из представленного у Э. Косериу понимания языковой нормы, следует определить ее как совокупность наиболее устойчивых, традиционных реализаций элементов языковой струк­туры, отобранных и закрепленных общественной языковой практикой» [59,555].

Противопоставление структуры (системы) и нормы носит скорее умозрительный, чем оправдываемый фак­тами языка характер. Это сказалось и в только что ци­тированном определении. Если норма — это совокуп­ность наиболее устойчивых, традиционных реализаций структуры, то как быть с такими реализациями (а их немало!), которые не принадлежат к числу «наиболее устойчивых»? Как эти «наиболее устойчивые» реализа­ции отграничить от «менее устойчивых», наличие ко­торых, очевидно, предполагается? Кто и как установит порог устойчивости? Получается, что структура язы­ка — по смыслу определения нормы — берется вне ее функционирования, берется как некий конструкт, аб­стракция, созданная мыслью лингвиста. Только в этом случае можно представить себе некую строгую и по­следовательно выдержанную «структуру» и нарушаю­щую эту структуру «реализацию». К этому ведет и один из иллюстративных примеров, предложенных авторами «Общего языкознания»: нормой ограничи­вается и нарушается выдержанность структуры в ря­ду начальник — начальница, певец — певица, но двор­ник — ?, министр — Ч, врач — Ч [59,557]. Получается, там, где регулярность, там и структура в ее целостно­сти; там же, где регулярность нарушена, вмешатель­ством нормы нарушена и структура. Такие и подобные соображения можно было бы принять, если структуру видеть неподвижной, застывшей — вне постоянной динамики ее применения, вне функциональной «реали­зации». Но реально, в живых языках, такой структуры нет, как нет и нормы, соотносимой со структурой. Норму, по-видимому, нужно понимать не как корре­лят структуры (по схеме структура - норма — речь), а как ее функциональное свойство.

Для более полного и глубокого понимания нормы, возможно, следует всегда брать функционирую­щую структуру и принимать во внимание пара­дигматику и синтагматику как две формы «поведения» знаков языка в процессе его функционирования. При развертывании речи происходит, во-первых, выбор одного члена той или иной парадигмы, во-вторых, вы­бор одной из синтагматических возможностей слова (или иного языкового знака). Норма как раз и пред­писывает, какой выбор должен быть сделан автором речи. В слове человек в первом слоге может быть произнесен звук [э], или звук [и], или звук [э«], или звук И и т. д. Такую возможность дает парадигма. Однако норма предписывает выбор [э«], остальные возможности не реализуются. В том же слове во вто­ром слоге может быть произнесен звук [а], или звук [о], или слабый нейтральный Гъ]. Норма же пред­писывает лишь один вариант — [а].

Из примера видно, что норма регулирует выбор одного из вариантов парадигмы — в тех, разумеется, случаях, когда эти варианты есть в структуре языка и когда лишь один из них предпочитается языковым коллективом.

Проблема социального предпочтения парадигмати­ческих и синтагматических возможностей языка стано­вится очень острой в период формирования нацио­нального языка. В. И. Ленин, как известно, прямо связывал новый период истории и с формированием единого языка и закреплением его в литературе [7,258]. Закрепление в литературе помогало формиро­ванию национальной языковой нормы, а национальная языковая норма обеспечивала единство национального языка, так как устраняла существовавшие многочис­ленные и резкие колебания парадигматического и син­тагматического выбора, связанные с взаимодействием диалектов и с межъязыковыми влияниями.

Норма предполагает определенное оценочное отно­шение говорящих и пишущих к функционированию языка в речи: так можно, а так нельзя; так говорят, а так не говорят; так правильно, а так неправильно. Это отношение формируется под воздействием лите­ратуры (ее авторитетных для общества деятелей), науки (она начинает описывать, «кодифицировать» нормы), школы и т. д.

Норма — это свойство функционирующей струк­туры языка, создаваемое применяющим его коллекти­вом благодаря постоянно действующей потребности в лучшем взаимном понимании. Именно эта потреб­ность побуждает людей предпочитать одни варианты и отказываться от других — ради достижения единства языковой системы. Вместе с ростом потребности об­щества в таком единстве крепнет языковая норма, достигая высшего развития в национальном литера­турном языке.

Норма — это исторически принятый в данном язы­ковом коллективе (предпочтенный) выбор одного из функциональных парадигматических и синтагматиче­ских вариантов языкового знака. Поэтому же неиз­бежны колебания нормы, сосуществование в отдель­ных «узлах» старой и новой нормы или норм, идущих из разных подсистем общей системы языка народа.

Норма становится регулятором речевого поведения людей, однако это необходимый, но недостаточный регулятор, потому что одного соблюдения предписа­ний нормы не хватает для того, чтобы устная или письменная речь оказалась вполне хорошей, т. е. обла­дала нужной для общения отделанностыо и культу­рой. Объясняется это тем, что норма регулирует, так сказать, чисто структурную, знаковую, языковую сто­рону речи, не затрагивая важнейших в общении отно­шений речи к действительности, обществу, сознанию, поведению людей. Речь может быть вполне правиль­ной, т. е. не нарушающей языковой нормы, — и недо­ступной для незатрудненного понимания. Она может быть логически неточной и противоречивой, но пра­вильной. Она может быть правильной и в опреде­ленных случаях совершенно неуместной. Вот почему и Пушкин, и Белинский, и Л. Толстой, и Горький пре­красно понимали, что говорить и писать правиль­но — это еще не значит говорить и писать хорошо.

Видимо, помимо нормы действуют и иные регуля­торы речевого поведения человека, которые, не расчле­няя, можно обозначить словом «целесообразность». Ощущение говорящим и пишущим, понимание ими целесообразности того или иного слова, той или иной интонации, той или иной синтаксической конструкции и их сложного сцепления в пределах целостных отрез­ков текста и всего текста — вот та мощная сила, ко­торая выковывает образцовую речь и позволяет гово­рить о высшей степени речевой культуры. Лишь разумный и прочный союз нормы и целесообразности обеспечивает культуру речи общества и отдельного человека.

Норма действует достаточно жестко, она «задана» самой системой и структурой функционирующего язы­ка, она объективна и обязательна для тех, кто говорит и пишет. Целесообразность же «задается» сознанием говорящих и пишущих людей, субъективно пони­мающих и оценивающих объективную необходимость каждого (помимо правильности) из коммуникативных качеств хорошей речи. Норма одинакова для всех чле­нов языкового коллектива, целесообразность имеет широкую полосу различий и колебаний, вызываемых и вариантами функционирующего языка (стилями), и социальными различиями человеческих коллективов внутри единого общества (профессиональными, воз­растными и иными), и многообразием меняющихся коммуникативных задач и условий. Целесообразность объективна как необходимость, обязательно возни­кающая в процессе общения, но она и субъективна как осознание и осуществление этой необходимости от­дельными людьми.

§ 3. Третья теоретическая предпосылка учения о речевой культуре — понимание стилей языка и сти­лей речи. Проблема стилей — одна из давних и наи­более сложных в современной лингвистической теории (см. гл. 11). Здесь же предварительно напомним чита­телям о функциональных стилях языка и их воздей­ствии на речевую культуру. Можно предполагать, что коммуникативные качества речи имеют неодинаковую силу и отчетливость выявления в различных языковых и речевых стилях. Поэтому прежде всего возникает по­требность как-то понять, определить, что скрывается за этими терминами.

Условимся (пока без обоснования) стилями языка называть типы его функционирования, его структурно­функциональные варианты, обслуживающие разные виды человеческой деятельности и отличающиеся друг от друга совокупностями и системами признаков, до­статочными для интуитивного опознавания этих ва­риантов в речевом общении.

Стилей языка специалисты насчитывают немного. Обычно принято говорить о стилях художественном, научном, деловом, публицистическом, разговорно-бы­товом и производственно-техническом (этот стиль не очень отчетливо выделен языком).

Стили языка должны быть приняты во внимание при построении теории речевой культуры не только потому, что они оказывают воздействие на коммуни­кативные качества речи, но и потому, что речевое об­

щение осуществляется, в сущности говоря, не на языке в его целом, а на том или ином из его функцио­нальных стилей, и поэтому понимание коммуника­тивных качеств языка должно бы несколько менять­ся — в зависимости от того, какой именно из языковых стилей имеется в виду как функционирующий в про­цессе общения.

Языковые стили реально воплощаются в многочис­ленных и многоликих стилях речи, каждый из которых представляет собой типовую ее организацию и струк­туру, достаточно устойчивую (воспроизводимую) и со­отнесенную со стилями языка, целями и задачами общения, жанрами литературы, ситуациями общения и личностью автора. Взаимодействие между стилями речи и ее культурой требует пристального внимания и изучения.

§ 4. Итак, в числе главных теоретических пред­посылок понимания речевой культуры — различение языка и речи, осмысление языковой нормы, знания о стилях языка и стилях речи. К числу важнейших в теории речевой культуры нужно отнести и такую предпосылку, такое теоретическое условие, как осмыс­ление типовых системных связей структуры речи с не­речевыми структурами. Это можно назвать системным подходом к изучению культуры речи, и именно такой подход обещает достаточно убедительное, широкое и обновленное понимание коммуникативных качеств речи.