ЛЕКЦИЯ 3. Экзистенциальное содержание обыденного сознания современного общества

«Существует два основных направления в антропологическом мышлении. Одно определяется стремлением к упорядочивающей форме, другое — стремлением к полноте жизненности. Отдельный субъект в своей неповторимой индивидуальности располагается между ними.

борющихся противоположностей или в такое единство, в котором они пассивно сосуществуют, — в зависимости от взаимодействия и взаимовлияния этих моментов возникают различные интерпретации человеческого бытия, взятого само по себе или в его отношении к 1 силам, стоящим над человеком».

Статистические данные об экзистенциальных ценностях современного российского общества и их иерархии в соответствии с иерархией потребностей, предложенной А.Г.Маслоу, представлены в социологическом исследовании Дорохина А.В.^[60][61]

«Средний процент значимости потребностей - данные собранные классическим анкетированием.

региональных социологических центров «Группа 7/89». Процент количества существующих информационных ресурсов - данные, регистрируемые автоматически крупным поисковым Интернет- порталом « Rambler ». Реальный процент использования информационных ресурсов - статистика обращений к интернет- страницам пользователями Интернет, регистрируемая поисковым Интернет-порталом « Rambler ». Средний процент популярности использования информационных ресурсов - данные, собранные классическим анкетированием. Респондентам было предложено среди перечисленных Интернет-ресурсов выбрать наиболее часто ими используемые. Использованы данные «ROMIR Monitoring». Полученные материалы представлены в усредненном процентном соотношении и скоррелированы с выборкой результатов 1

социологических измерений».

В 20 веке по-разному определялись доминирующие черты экзистенциальности. Но различие было скорее в приоритетах, чем в определенном наборе специфических факторов, который не подвергается сомнению. М.Хайдеггер периода «Бытия и времени» (1927) считал время основной формой человеческого бытия. Следствием осознания временности он считал осознание конечности жизни и связанную с ней неопределенность будущего. Отсюда, страх смерти как неопределенности будущего - основной необходимый спутник и критерий действительно человеческой экзистенциальности. Ж.-П.Сартр связывал основную характеристику человеческой экзистенциальности со свободой. На этом одном сравнении можно разделить все остальные концепции, связанные с осознанием человеком своей жизни. Принципиальным различием между двумя блоками концепций можно назвать направленность экзистенциальных переживаний. Так, если согласно Хайдеггеру, над человеком довлеет то, над чем он не имеет власти (бессознательное в

¹ Дорохин А.В. Социальные аспекты информатизации // Сборник трудов. - М.: Институт информационных технологий, факультет МГУС, 2005 (0,16 п/л).

психоанализе), то уже у Сартра экзистенциальность человека доступна и подвластна воле человека, зависит только от него. Человек обладает безграничными возможностями свободы в принципе, но должен находить ее пределы и ограничения как конечное существо. То есть определение границ своей свободы (своеобразный экзистенциальный критицизм, по аналогии с И.Кантом) являлось главной проблемой человеческой экзистенциальности. Это уже не тот внешний страх, с которым

ничего нельзя сделать, теперь его причина внутри самого человека. Этот момент представляется важным, так как в конце 20 века нам опять будут указывать на опасности вне нас.

Другое дело, что не стоит абсолютизировать принцип экзистенциализма: «человек есть то, что он сам из себя делает». Не

«привлекательный», но еще очень абстрактный лозунг. В этом девизе кроме принципа формальной свободы нет никакого содержания. (Опять же уместно сравнение с формальным категорическим императивом И.Канта). В этом тезисе, к сожалению, неважно, «что именно человек из себя делает». А ведь человек может сам себя

превращать в том числе и в нечеловека, в животное. Далее, неясно, на каких основаниях, кроме формы свободы, человек что-то из себя делает (отсутствие необходимых оснований делает поведение человека произволом). И, наконец, согласно этой «красивой фразе» человек виноват во всем, что происходит в его жизни. (Ограбили - сам виноват, «не ходи, куда попало»; обманули - сам виноват: «не верь» и т.д.). Призыв «надеется только на себя» хорош только в ограниченных случаях. Человеческий род, ориентируясь на него, продолжить было бы трудно; да и необходимость человеческого общества из него не вытекает.

Одной из главных характерных черт обыденного сознания современности авторы одного из крупнейших современных социологических исследований Московского общественного научного фонда Института Социологии РАН и университета штата Мичиган в 1998г.

(и соответственно, оптимизм) атрибутом любого социального суждения о будущем, определенной формой социального мышления и сознания. Вера в грядущую катастрофу и страх перед ней, проистекающий из этой веры, также непременные составляющие катастрофического сознания. Субъект с катастрофическим сознанием может бояться гибели своего этноса, социальной группы или слоя, опасаться крушения результатов человеческого труда и творчества, например, искусства, литературы; его может страшить неустойчивость социального порядка, хрупкость важных социальных институтов, например, государства; наконец, он может верить в приближающуюся гибель человечества, планеты и даже Вселенной»¹.

Э.Тоффлер описывает современную ситуацию в обыденном сознании как постоянное отставание. Сознание человека, его психика не успевают привыкать, сживаться с постоянно изменяющейся действительностью. Разрушается привычный уклад жизни, теряет смысл то, что ранее казалось значимым. Добродетели недавнего прошлого становятся в лучшем случае анахронизмом. Для Тоффлера все это было реальностью уже 35 лет назад. И угроза выживанию человека виделась не в ограниченности энергоносителей, продуктов или глобальной войне, а в росте психологических нагрузок. Автор применил «термин «шок будущего» для описания разрушительного стресса и дезориентации, которые вызывают у индивидов слишком большие перемены, происходящие за слишком короткое время. Это — болезнь перемен. Скорость перемен - также психологический фактор. Хотя его почти полностью игнорировали психологи, возрастающая скорость перемен нарушает наше внутреннее равновесие, преобразуя сам способ переживания жизни.

— религия, нация, общность, семья или профессия — уже шатаются

1 под ураганным натиском силы ускорения».

Тоффлер использовал, как он считает, уникальный прием: анализировать настоящее не с точки зрения прошлого, а с точки зрения будущего. Прием сколь известный, столь и мало себя зарекомендовавший, в основном в качестве утопий и антиутопий. И хотя работу автора трудно назвать серьезным теоретическим исследованием, интерес представляет скорее публицистическое по жанру схватывание им характерных черт настоящего.

Автор «Шока будущего» предложил измерять психологию и обыденное сознание человека в экономической терминологии «оборота»: «Мы можем по аналогии думать о временности как скорости оборота разных отношений в жизни индивида. Это безмерно влияет на их ощущение реальности»^[64][65]

1. Показательными характеристиками современного обыденного сознания Э.Тоффлер называет: «Наиболее яркой чертой такого сознания является недолговечность и одноразовость. «Экономика постоянства неизбежно уступает место экономике недолговечности». Неизменность, согласно автору, перестала быть идеалом. Быстрая изменчивость предметов человеческого обихода с необходимостью отражается на его сознании. Но особое влияние оказывает не столько вся материальная культура современной эпохи вцелом, сколько «близкие ему реальности повседневной жизни. Созданные человеком вещи получают идеальное воспроизведение в его мышлении и индивидуализируют его сознание. наше отношение к вещам отражает основные ценностные критерии.

Недолговечной является, согласно автору, и стратегия воспитания. Так, если в конце 19 века родители, даже не знавшие эволюционной и генетической теорий, воспитывали детей в полном соответствии с представлениями о наследственности как определяющем факторе, то уже в первой половине 20 века в общественном мнении утвердилась вера в то, что личность формируется окружающей средой, популярны стали психоаналитические дискурсы. Фрейдизм в воспитании с соответствующими вольностями и терпимостью сменился необихевиористским вниманием к поведенческим феноменам. Из чего автор делает несколько расширительный вывод о недолговечности в обыденном сознании «внутренних образов реальности в соответствии с возрастными темпами внешних изменений». И хотя мало известно, как сигналы из внешней среды преобразуются во внутренние образы, достаточно того, что образы возникают на базе системы уже имеющихся в памяти, классифицированных образов. Новая информация «прикрепляется», «привязывается» к определенной группе в классификации, что позволяет идентифицировать информацию по предмету и ценности, т.е. фактически «конструировать» «данное». Быстрая смена

ценностей приводит и к изменению восприятия, идентификации и конструирования образа реальности.

2. Активный и постоянный процесс перестраивания. Недолговечность «можно относить и к городам и странам. Так Америку вообще и, особенно, Нью-Йорк называют «городом без

истории», так как старые дома там регулярно разрушаются и перестраиваются. В этом автор увидел тенденцию изменения обыденного сознания. Пока еще жители этих городов относятся к этим перестройкам «как временным неудобствам, на смену которым вскоре придет покой. Они по-прежнему считают обязательным сохранение незыблемости, что является пережитком ньютонова взгляда на мир»¹. Согласно Тоффлеру, субстанциальность обыденного сознания уже очень скоро сменится исключительно функциональностью и относительностью всего. (Вспоминается похожая логика, возникшая на волне новых технологических изменений, из известного кинофильма, о том, что в будущем «театра не будет,. а будет одно сплошное телевидение»).

3. Модульность обыденного сознания как наиболее отвечающая экономике современности стратегия мышления. Экономически выгоднее «распространение одноразовой культуры» или ее аналога - продукция по принципу сборно-разборного конструктора со сменяемыми частями (модульный принцип), внешней отделкой. (Однако, эксплуатировать психологическую потребность человека к новизне, еще не означает фиксировать изменения в обыденном сознании. Люди всегда что-то меняли только потому, что надоело: обои, платья, прически, супругов. Но при этой смене гораздо более важным считалось сохранение своих принципов, стиля, идеалов отношений. Поэтому называть сознание «одноразовым», «модульным», а культуру «изменчивой» пока оснований мало. При внешней изменчивости феноменов сознания индивида и внешних форм культуры оставалось гораздо больше того, что сохранялось (ценности) и составляло действительную структуру мышления индивидуальности, личности).

4. Развитие системы проката (даже дома, в США по большей части строятся для найма) рассматриваются Э.Тоффлером как фактор нежелания иметь долговечное имущество. Желание все брать «напрокат» рассматривается автором как утеря обыденным сознанием «чувства собственности». «Уильям Джеймс однажды писал, что «люди, стремящиеся обладать собственностью, гораздо менее свободны, чем те, кто стремится делать или быть. не хотят ответственности, которую непременно налагает накопление собственности»¹. На самом деле, этот принцип известен и регулярно воспроизводится в локальной среде со времен античного кинизма и ни тогда, ни сейчас не был общепризнанным.

5. Еще одним фактором против традиционных представлений об обыденном сознании, которое по природе является консервативным, Тоффлер считает свойство «устаревания». «Само понятие устаревания противоречит укоренившемуся в человеке идеалу постоянства. Быстрое устаревание есть всего лишь часть всеобъемлющего процесса ускорения, затрагивающего все общество в целом. Тесно связанный с развитием науки и ускорением в приобретении знаний, этот исторический процесс едва ли можно приписать проискам некоторых современных торгашей.

устаревание неизбежно и потому, что меняются потребности потребителя, меняются сами функции, отводимые изделию».¹

6. Раскрепощение сознания. Э.Тоффлер сетует о том, что закрепощенное устаревшими представлениями обыденное сознание пока еще воспринимает как шутку психолога обменную систему под названием «Модульная семья». По этому проекту должностное лицо не только покидает свой дом, но и свою семью тоже. Затем фирма на новом месте обеспечивает его подходящей семьей (тщательно подбираются кандидаты с теми же личностными характеристиками, чтобы «продублировать» оставленных жену и детей). А какой-то другой кочующий администратор «вставляется» в оставленную им семью. Похоже, никто не принял идею всерьез, но это пока»^[67][68][69].

7. Обязательным атрибутом нового мышления Тоффлер, вслед за К.Кларком, называет стремление к движению, смене места. Это как критерий для нового сознания, так как прежнее обыденное сознание психологически крайне болезненно переносило переезды и перемены в первую очередь из-за плохой приспособляемости. «Повсюду в странах, переживающих переходный период к супериндустриализму, среди людей будущего движение является образом жизни, освобождением от ограничительных рамок прошлого, шагом в светлое будущее» (с.101).

8. Результатом этого процесса автор считает «утрату среды, прежних связей», утрату «чувства причастности»: зачем садить дерево, если не увидишь как оно выросло. Это однако также ведет к положительному «вливанию свежей крови» на новом месте.

9. Другим итогом он называет «возможность огромного

разнообразия кратковременных межличностных отношений», что формирует сознание «случайного попутчика». «19-летняя

студентка одного из нью-йоркских колледжей.высказалась так: «Ты нисколько не беспокоишься о том, что ты здесь скажешь или сделаешь, потому что, честно говоря, ты никогда больше не увидишь этих людей.. И по мере того как мы движемся все дальше по пути супериндустриализма, именно эта кратковременность все в большей

3 степени начинает характеризовать отношения между людьми».

10. Обыденный разговор человека большей частью состоит из повторов и пауз. Текст современных СМИ насыщен информацией,

эмоционально нагружен и динамичен. Это заставляет людей ускорять восприятия и превращает их, как считает Э.Тоффлер, в Спешащего человека. Поэтому так популярны стали курсы «быстрого чтения», быстрая смена слов обыденного лексикона, стремительно появление новых форм в искусстве, новых жестов и т.д.

11. Обыденное сознание современного человека, которого автор назвал Модульным Человеком, «строит свои отношения с другими людьми по функциональному принципу. Поскольку мы не принимаем участия в домашних проблемах продавца обуви, не разделяем его надежды, мечты и горе, он для нас полностью взаимозаменяем другим продавцом той же компетентности»¹. (Здесь, как и в большинстве случаев, автор берет только фрагмент контекста, забывая что кроме формального акта продажи-покупки, который мог выполнить автомат, он участвует в целой гамме межличностных отношений, в результате которых может уйти из магазина как с хорошим, так и с плохим настроением и не из-за самого предмета покупки. Кроме того, целостная личность - незаменима, а вот личность, которая составлена из модулей, может быть заменена по частям или вцелом). Автор же считает, что можно обратиться к модулю (выполняющему функцию продавца), не обратившись к личности. Автор и здесь смешивает обыденное сознание как целостность с правилами, по которым эта личность в данный момент играет, и которые заранее были сознательно приняты обоими участниками сделки.

12. Супериндустриальный человек новой эры считает, что «автомобиль — «самое мощное орудие господства», имеющееся в распоряжении западного человека. Автомобиль стал современным символом инициации. Водительские права, выдаваемые с семнадцати лет, открывают доступ в общество взрослых. Автомобиль — подвижный символ мобильности... Действительно, при испытываемых финансовых трудностях всякая семья от автомобиля отказывается в последнюю очередь, а самое худшее наказание, которому американские родители могут подвергнуть

подростка, — это лишить его возможности пользоваться

автомашиной. Девушки в Соединенных Штатах, когда их спрашивают, что, на их взгляд, главное в молодом человеке, прежде всего называют автомобиль. Трагической иллюстрацией того, насколько глубоко пристрастие к автомобилям среди молодежи,

явилось самоубийство семнадцатилетнего юноши из Висконсина Уильяма Нэбела, отец которого запретил ему пользоваться автомобилем после того, как у него отобрали права за превышение скорости. Перед тем как выстрелить из винтовки 22-го калибра себе в голову, юноша написал записку, которую закончил словами: «Без

водительского удостоверения у меня нет машины, а значит, и жизни для меня нет. Вот я и считаю, что лучше покончить с ней счеты сразу». Конечно же, миллионы молодых людей по всему миру согласны с поэтом Маринетти, который еще полвека воскликнул: «Ревущий, рвущийся вперед автомобиль... крылатой богини победы¹».

Стоит ли спорить, что есть изменения, а с ними

тому назад прекрасней

приходят и новые, иногда очень трудно решаемые проблемы. Но нас интересуют не столько проблемы, сколько их «возможность» изменить обыденное сознание. Какое же обыденное сознание описал Тоффлер? Если обычный человек проводит 8 часов на работе, затем - дорога, покупки, общение с детьми, женой, друзьями, телепросмотр, общение с природой и т.д. Для него, погруженного в пучину естественных процессов и мыслей, нет необходимости «приходить в шок» в связи с происходящими переменами. Вместе с тем, описанные автором «проблемы» по сущности не отличаются от тех, которые имели место 50 лет назад. Обыденные проблемы человека просто приобретают иную внешнюю форму, но они также обыденны. Видоизменение естественных проявлений человеческой психики и естественного поведения столь же естественно при изменяющихся внешних условиях. Это еще не повод говорить об изменении природы обыденного сознания и человека вообще. Для этого нужно как минимум эту человеческую сущность, природу признавать. А для тех, кто видит в человеке только совокупность изменяющихся функций, тоже нет повода «впадать в шок», так как сама эта изменчивость относится к природе человека. При этом Э.Тоффлер очень настойчиво использует далеко не всеми принимаемую предпосылку, которую он даже не предполагает необходимым обосновывать - внешнее, материальное «бытие определяет сознание».

Или может быть автор говорит об обществе, в котором вышеперечисленное «житейское» (которое нами связывается с обыденностью) не является или не станет в будущем каждодневным процессом? Если человеком будущего автор называет некоторую

категорию лиц, мучающихся от избытка свободного времени, избавленных от обычной семейной и прочей «суеты», то они есть и сейчас. Но когда наши СМИ или «продвинутые» теоретики образ жизни единиц возводят во всеобщий стиль жизни, то это обычная пропаганда, а не исследование. Автор фантазирует о том, к чему может его привести такой образ жизни и пугается. Это «нормальный шок», но не от будущего, а либо от своей жизни, либо от своих же фантазий. Жизненные обстоятельства действительно меняются, но откуда следует авторский вывод о том, что также стремительно меняется и обыденное сознание человека. Да и меняется ли в принципе? Весь авторский пафос построен на одной посылке: каждый человек будет постоянно перемещаться. На этом построены его выводы о постоянной смене жилья, человеческого окружения, семьи, друзей и т.д. Отсюда, согласно автору, «естественно» будут сильные психологические нагрузки, стрессы, поменяются ценности и сознание. Если не иметь ввиду ежегодные отпуска, то речь скорее всего идет о некоторых видах профессий, представители которых находятся в постоянных командировках или в поисках работы. Возможно, какой-то период молодости человек действительно активно перемещается и трансформируется (это действительно бывает продуктивно). Однако, сомнительно, что на этой основе можно делать вывод о том, что так будут делать все и всю жизнь.

«Чем скорее в обществе осуществляются перемены, тем более временными становятся потребности. При всеобщем изобилии в новом обществе оно может обеспечить удовлетворение большинства этих краткосрочных потребностей»¹. Тезис, сформулированный в виде формулы, на самом деле говорит вещи банальные. Чем больше у человека возможностей, тем легче ему удовлетворить потребности. Быстрее появляются возможности - быстрее может удовлетворить потребности. Но, во-первых, «может» не значит «обязательно» удовлетворяет. (Здесь, к сожалению, не место разбираться вообще с термином «потребности». А нужно бы. Одно ли и то же: иметь потребность и хотеть? Под это слово очень часто подставляют «все что угодно». Эвристично ли вообще тогда использовать неопределенный автором термин, который может пониматься очень многозначно?)

Во-вторых, что понимать под термином «краткосрочные» потребности? А главное, автор говорит только о потребностях

материально-вещного плана (или вообще абстрактных: «хочу розового слона», «вечной молодости», «чтобы не было идиотов», «хочу просто перемен»). Но ведь в основе их лежат психофизиологические и интеллектуальные потребности, которые очень фундаментальны, далеко не краткосрочны и имеют природу, очень косвенно связанную с нынешней экономикой и техникой. И меняться эти потребности почему-то не спешат, а их набор очень консервативен. Вполне признаваемо, что динамика жизни в США и Западной Европе гораздо более активная, однако, она «пока еще» не привела ни к новому обыденному сознанию, ни к принципиально новым всеобщим ценностям, ни к разрушению института семьи, ни к «резкому изменению традиционных понятий о времени», ни «традиционных отношений и связей между людьми», ни к «быстрой смене интересов», ни к «исчезновению и смене большинства профессий» (если не считать перераспределение рабочей силы в технологически насыщенные сектора) и т.д. по сравнению с «инертными» культурами. (По этому случаю интересны воспоминания первых впечатлений людей первый раз посетивших экономически развитые страны. У них повторяется одна и та же фраза: «Надо же, они такие как мы! Это в то время, когда технически и потребительски «заграница» выглядела как другая планета. Хотя ведь никто и не ожидал встретить там героев «зведных войн»).

М. Маффезоли добавляет еще один эпитет: «можно сказать, хотя бы в гипотетической манере, что homo economicus, устремленный вдаль, к господству над природой, и homo politicus, зачарованный властью и голосующий за или против нее, могли бы уступить место тому, кого можно назвать homo aestheticus, который интересуется прежде всего тем, как ощутить некие эмоции в рамках принадлежности к тем или иным малым группам»^[70].

Отмечая преждевременность выводов об изменении обыденного сознания человека в связи с изменениями, происходящими в обществе, представляется все же правомерным говорить об изменении его традиционных форм проявления и тенденций. Так в связи с выделением следующего характерного элемента обыденного сознания современной эпохи Тоффлер вполне правдоподобно описал тенденцию трансформации приоритетов и стратегий обыденного сознания в связи с вынужденной трансформацией институциональных отношений.

13. Эту направленость сознания современного человека автор назвал - «Человек Адхократический» и «Человек Ассоциированный». Связано это со следующими обстоятельствами. Современную эпоху Э.Тоффлер характеризовал как переход от бюрократии к адхократии^[71]. В эпоху быстрых перемен, согласно автору, организационные структуры становятся столь же динамичны и кратковременны - для выполнения одной задачи. После ее выполнения структуры распадаются. Это создает ситуацию постоянного поиска людьми организационных стрктур и миграцию от одной к другой. Бюрократическое разделение на тех, «кто принимает решение» - «мозг», и «исполнителей» - «руки» становится неэффективным и разрушается. Директор предприятия фактически уже не управляет, а координирует. Вертикально-иерархические отношения меняются на горизонтально-боковые. В результате снижается давление «сверху» и быстро развивается творческая инициатива. Человек, который теперь вынужден постоянно принимать самостоятельные решения, все больше становится рефлектирующим, проблемно мыслящим, а не функционирующим. Это одновременно, согласно автору, приводит к отсутствию необходимости в конформизме, как слепой «ориентации на позицию начальника», которую лишь следует выполнять. Однако, этот процесс не толкает человека в сторону другой крайности - к нонконформизму или экстремизму. Преданность начальнику и организационной структуре превращается в преданность профессии. Человек, который не боится, что будет голодать (в случае увольнения), будет предпринимать творческие действия. Это новое содержание старого предпринимательства и изменение стратегий обыденного сознания.

«Таким образом, одновременное требование большего количества информации и более быстрой ее передачи — вот что разрушает сейчас великие иерархические вертикали, столь типичные для бюрократии... Уоррен Беннис может войти в учебники социологии как человек, который впервые убедительно предсказал ее кончину и обрисовал контуры организаций, которые придут ей на смену. В тот самый момент, когда гневные протесты против бюрократии достигли своего пика в американских университетах и в

других местах, Беннис, социальный психолог и профессор промышленного менеджмента, решительно заявил, что «в ближайшие двадцать пять — пятьдесят лет все мы будем свидетелями конца бюрократии». Он призывал нас начать обращать свой взгляд «за пределы бюрократии» М.Вебер заблуждался, говоря, что «оптимальное время реакции достигается в нормальных условиях только сильно бюрократизированной организацией»...на наших глазах возникает новый тип человека организации — человек, который, несмотря на свои многочисленные контакты, по существу, не присоединяется ни к какой организации. Он хочет использовать свои навыки и творческую энергию, чтобы решать проблемы, используя оборудование организации, находясь внутри временных объединений, созданных ею. Но он делает это только постольку, поскольку проблемы интересуют его лично. Он имеет обязательства по отношению к своей собственной карьере, к своему собственному чувству самоудовлетворения.. И не случайно, в свете всего вышеизложенного, что термин «associate»^[72]стал вдруг столь популярным в больших организациях.«партнеры по научно­исследовательской работе»;. Слово «associate» означает «равный другому», а не подчиненный ему, и тот факт, что оно стало широко распространенным, прекрасно отражает сдвиг от вертикальных иерархических структур к новым коммуникационным объединениям с преимущественно боковыми связями. Функционер занимал подчиненное положение по отношению к организации, а для Ассоциированного Человека она почти безразлична. Человек организации был иммобилизован заботой о своей экономической стабильности, а Ассоциированный Человек считает ее само собой разумеющейся. Человек организации страшился рисковать, а Ассоциированный Человек приветствует риск (понимая, что в богатом и быстро меняющемся обществе даже неудача является временной). В иерархической системе функционер пытался приобрести статус и уважение внутри организации, а Ассоциированный Человек ищет того же за пределами организации. Человек организации находился в заранее определенной для него щели, а Ассоциированный Человек переходит из одной ниши в другую неким сложным и самомотивированным образом. Человек организации посвящал свою жизнь решению рутинных проблем и в соответствии с жестко установленными правилами, избегая любого

признака неортодоксальности или творчества, а Ассоциированный Человек, столкнувшись с новыми проблемами, вдохновляется

1 возможностью инноваций».

«Осознаем мы это или нет, - согласно Э.Тоффлеру, - но наше повседневное поведение в основном — это попытка отразить шок будущего. Мы используем разнообразные тактики, чтобы снизить уровни возбуждения, когда они угрожают поднять нас выше нашего адаптивного уровня. Однако по большей части эти техники используются бессознательно. Мы можем увеличить их эффективность, подняв их до сознательного уровня. Поэтому проблема не в том, чтобы сдерживать изменение — это сделать невозможно, — а в том, чтобы управлять им. Выбирая быстрое изменение в определенных секторах жизни, можно сознательно устраивать зоны стабильности в других местах»^[73][74].

Изменчивость, тем не менее, не может быть тотальной, без сохранения устойчивого. (Иначе об изменении чего идет речь). Позитивной защитной реакцией на перегрузки психики и сознания в связи с быстрыми изменениями (в отличие от отрицательных: нигилизма новаций, замкнутости и самоизоляции, ностальгии по прошлому, деструктивной деятельности и насилия и т.д.), может являться опора на устойчивую систему ценностей и всеобщих связей, имеющих неисчерпаемый источник в философии. В этой связи ограниченность адаптационного ресурса может быть существенно рационализирована обращением к 2500-летней истории развития человеческой мысли о всеобщем единстве бытия и мышления.

Э.Тоффлер видит выход в изменении системы формирования сознания, революционной ломке принципов современного образования. Современная «консервативная» система образования, согласно автору, нацелена на перенос прошлых знаний и навыков в будущее устарела. Критически мыслящие люди, способные ориентироваться в изменяющихся условиях должны ориентироваться только на будущее и практику. Автор видит систему образования как конвейер футуристов, строящих вероятностные модели будущего и перестраивающих все общество под будущие потребности. Средства, которыми это предполагается достигнуть весьма сомнительны, хотя и вполне могут оказаться популярными: прагматизм - ничего лишнего,

под последнее попадает все, что непосредственно не учит практике и предвидению будущего, преимущественно домашнее образование, так как родители зачастую знают больше преподавателей, наставничество бизнесменов и практикующих специалистов и т.д. «Если образование предполагается растянуть на всю жизнь, тогда не совсем справедливо заставлять малышей посещать все школьные занятия. Сочетание обучения «без отрыва от производства» с

выполнением оплачиваемых или неоплачиваемых

неквалифицированных общественных работ в течение неполного рабочего дня принесло бы больше удовлетворения многим молодым людям, да и большему бы их научило. Хотя лекции все еще нужны для выполнения небольшого круга задач, но такая форма занятий неизбежно отступит на второй план с введением новых обучающих

методик, начиная от ролевых игр и кончая компьютерными конференциями и погружением учащихся в, так сказать, «воображаемые приключения». Разработанные корпусом психологов будущего методы эмпирического программирования,

позаимствованные из сфер отдыха, развлечений и промышленности, заменят знакомую, нередко иссушающую мозги лекцию. Обучение может быть максимально интенсифицировано с помощью контролируемого питания или применения лекарственных препаратов, повышающих коэффициент умственного развития, увеличивающих скорость чтения или улучшающих усвоение информации. Такие перемены и лежащие в их основе технологии облегчат фундаментальное изменение организационной модели. ничто не должно включаться в обязательный учебный план, пока не будет подвергнуто тщательному анализу с точки зрения будущего. Если придется выбросить за негодностью значительную часть «казенного» учебного плана — пусть так и будет»^[75]. И хотя подобные «прагматические» выводы вызывают большие сомнения в их обоснованности, вселяет оптимизм уже то, что исключение из обязательных для освоения предметов алгебры, иностранного и родного языков и т.д. должно быть, по версии автора, заменено изучением таких предметов как логика и философия.

Трудно представить, что предложенные советы реализуемы без ущерба для профессионализма высшего уровня образования. Однако, большая проблема даже не в этом. Вопрос в другом: в обществе с повышенным уровнем риска, каким видит его автор, он же

предлагает еще один масштабный риск - ориентироваться на одну возможную модель будущего. Под эту модель должны перестраиваться все общественные структуры. Однажды, одна великая страна уже тотально реализовывала вероятностную модель. А если она ошибочна? Ведь именно в наше время в ряде социальных сфер высококвалифицированные специалисты не могут дать исчерпывающий прогноз даже на пару лет. Тоффлер же считает, что в этом прогнозировании должны обязательно участвовать даже школьники, так как имеют на это право тем, что им жить в будущем обществе. Гарантией от ошибки прогноза автор видит демократическую процедуру обсуждения и выбора прогноза. Можно ли найти более утопический критерий, к тому же почему-то перенесенный автором из прошлого. Важно здесь и еще одно сомнительное обстоятельство - обыденное сознание, согласно автору, в результате образования фактически станет тотально рефлективным. Возможность этого еще будет рассмотрена в лекциях, непосредственно посвященных природе обыденного сознания.

В оппозицию представленной точке зрения можно сослаться на

исследования эпохи начала массового распространения электронных средств. Канадский культуролог и социолог М.Мак-Люен («Понимание средств коммуникации», 1964) и французский

А.А.Моль («Социодинамика культуры», 1972) исследовали роль средств коммуникации (общения) в период массового роста СМИ. Развитие электронных средств коммуникации, по мнению авторов, непосредственно связано с процессом глобализации - возникновением «глобальной деревни». Технологии, согласно Мак- Люену, являются посредниками общения человека с окружающей средой (природной и социальной) и по мере их роста реорганизуют как способ жизни, так и способ восприятия мира. Сами по себе электронные средства, технологии, конечно, нейтральны и лишь потенциально способны расширить телесно-чувственные возможности человека, являясь в некотором смысле продолжением человеческого тела. Мак-Люен, однако, говорит об изменении онтологического статуса новых технологий, которые постепенно «отделяются» от человека и «обретают над ним власть». Он называет этот процесс «ампутацией человеческих способностей», а электронные средства выступают вершиной этого процесса отчуждения. Который является соответственно «ампутацией человеческого сознания». Технизированные способности человека,

«отделяясь», приобретают новые тенденции, собственную логику развития, которую навязывают человеку. Человек уже становится зависим от собственных изобретений, хотя этого еще не осознает. Мак-Люен сравнивает человека с Нарциссом, который опьянен собственным отражением. Среди этих пессимистических метафор автора есть одно важное наблюдение. Электронные средства даже того периода (70-х годов 20в.) способствовали доминирующему развитию пассивной созерцательности мышления и преимущественно образному восприятию информации в ущерб рефлективному мышлению. Такая тенденция чаще всего оценивается как деградация человеческого мышления, возврат общественного сознания к его ранним неразвитым формам. Пассивное восприятие отобранных образов формирует мозаичные образы культуры, социальной реальности и как результат - разорванное на фрагменты сознание (Фрагментарность мышления человека в начале 20 в. изучал уже А.Бергсон). СМИ возвращает человека, по мнению автора, в первобытное состояние «слухо-визуально-тактильного восприятия мира и общества», «царство мифа», «тотальному контролю сознания со стороны культуры», «глобальной деревне» (в смысле того, что ничего не возможно скрыть): общая ответственность за все, учет мнения меньшинства (именно потому, что его нельзя скрыть) и т.д.

«Рутинность повседневности проявляет себя отнюдь не только в буквальной и монотонной повторяемости фигур мышления и речи, актов коммуникации и поведения. Повседневность, реальную цикличность человеческой жизни, вырабатывает ряд специальных форм, позволяющих парадоксальным образом воспроизводить, культивировать новизну в рамках хорошо известного старого. Постоянство жизненных ситуаций осваивается человеком всякий раз заново; даже заключенный в тюремной «одиночке» находит в жизни мельчайшие детали, позволяющие выстраивать структуру своей повседневности как целесообразной и

1

осмысленной деятельности».

В.Л. Иноземцев видит изменение экзистенциальных приоритетов человека современного общества в смене ценностей и мотиваций на основе высокого уровня образования. «Освободившийся от необходимости постоянного поиска средств для удовлетворения насущных потребностей, человек получает возможность приобщения ко всему многообразию ценностей,

¹Касавин И.Т. Где живет повседневность 3.2 // Знание в связях социальности. М., 2003

накопленных цивилизацией. Но это не означает немедленного и

автоматического использования им открывающихся возможностей, и уж тем более - быстрого становления новой иерархии ценностных ориентиров в масштабах общественного целого. Д.Янкелович противопоставлял материальный успех самовыражению в деятельности. Но одним из наиболее популярных на рубеже 70-х и 80-х годов стало определение Р.Инглегарта, охарактеризовавшего формирующуюся мотивационную систему как

"постматериалистическую"(post-materialist). Таким образом всеми этими авторами подчеркивалось доминирование в мотивационной системе современного работника факторов внутреннего развития, рост значения межличностного взаимодействия и утрата прежней определяющей роли факторами высокой заработной платы и социальной защищенности. Основанное на более глубинных причинах, изменение шкалы жизненных ценностей человека началось в развитых странах с конца 60-х годов. К этому времени возможность самореализации в профессиональной деятельности стала занимать первые позиции в шкале ценностей представителей американского среднего класса, а значение величины заработной платы оказалось лишь на пятом месте. Исследования, проведенные несколько позже, выявили усиление этой тенденции. В середине 70-х годов социологи зафиксировали, что чувство удовлетворения от проделанной работы и контактов с людьми расценивалось в качестве главного достоинства того или иного вида деятельности 68 процентами японцев, 64 процентами американцев, 41 процентом англичан и 40 процентами французов. Наконец, дополнительный стимул становлению новых ценностных ориентиров дает бурное развитие информационной составляющей современного хозяйства. Так как наиболее значимым качеством работника становится его способность усваивать информацию и продуцировать новое знание, ему приходится постоянно совершенствовать искусство диалога (очного или заочного) с другими людьми, развивать свои коммуникативные функции. И поскольку потребление информационных продуктов во многих аспектах становится тождественным их производству, постольку стремление человека к самосовершенствованию приобретает общественно важное значение, что стимулирует воспроизводство данного явления в расширяющихся масштабах, не известных экономической системе. Изменения, привносимые в современный мир информационной революцией, становлением новой

личности и прогрессом материалыюго производства, интегрируются в том факте, что знания служат теперь не просто совершенствованию орудий труда, что в свое время вызвало промышленную революцию, и даже не совершенствованию основ и принципов организации производственной и общественной деятельности, что в начале XX столетия позволило революционным образом поднять производительность труда; объектом применения знаний становятся

сегодня сами знания, и это меняет все.

Неэкономический характер ценностей, разделяемых в

интеллектуальной среде, приводит к тому, что, как мы отмечали в предыдущей лекции, корпорации в современных условиях не могут требовать от своих работников лояльности; напротив, они должны заслужить их лояльность по отношению к себе»^[76]. Такой уровень самоуважения действительно дает серьезное основание

прогнозировать изменения, которые приведут к общества качественно нового типа, которое в принципиально нематериальные, неэкономические экзистенциальные потребности человека провозгласил Тоффлер, что и привело, по его мнению, к новой культуре и новому типу общества, изменило «характер восприятия человеком окружающего мира, его отношение к себе самому и себе подобным. В этом эпохальном изменении скрыта квинтэссенция постэкономической трансформации». А известный своими исследованиями функциональных потребностей А.Маслоу даже возродил порядком подзабытый исконный принцип классической субстанциальной философии: «Человек должен быть тем, чем он может быть; он должен соответствовать своей внутренней природе». Как формы проявления единства обыденного сознания можно рассматривать оптимизм, мораль, память; тогда в качестве форм обособления можно рассматривать страх смерти, пессимизм и т.д. Однако, при этом, даже если разделять оптимизм указанных авторов, нужно заметить, что всеобщие ценности - «вещь» очень консервативная. И даже наличие соответствующих тенденций в ряде развитых стран может свидетельствовать о возможности появления нового общества, когда подавляющее большинство населения родится и вырастит при новых отношениях, не зная нужды. Стоит вспомнить библейского Моисея, который сорок лет водил евреев по пустыне, дожидаясь одного - пока не вымрет два поколения сынов Израилевых, бывших в рабстве, и впитавших рабское самосознание с молоком матери. Так что при всем согласии с тем, что появляются предпосылки возможных перемен и зарождения нового «осевого времени», констатировать новое качество общества и общественного сознания сейчас представляется преждевременным.

возникновению

отечественной

литературе называют «антропоцентрическим».

«Постэкономическую» систему ценностей как