ЛЕКЦИЯ 2. Экзистенциальное влияние на обыденное сознание современного общества и методологическая возможность его учета

В общепризнанных условиях изменчивости, неопределенности социальных процессов в современном обществе логично было бы предположить, что нормально существовать в этом обществе сможет личность, которая обладает соответствующими качествами: умением быстро приспосабливаться к окружающей ситуации, не связанная стереотипами.

конформиста оказалась затухающей, пассивной и бесперспективной даже для манипуляций»^[35][36]. Эффект достигается только с активно работающим сознанием. Но его можно лишь кратковременно

обмануть, что приносит лишь локальный и столь же кратковременный эффект.

Возможно современные требования, которые хочет предъявить человеку бизнес опираются не на одно желание или нежелание им соответствовать. Большие объемы информации действительно предполагают людей, которые смогут их быстро осваивать. И такие люди были всегда, но вопрос в том, насколько это требование применимо к обыденному сознанию большинства людей.

Подобные призывы изменить себя, сделать реальность лучше, «соответствующей времени», «объективной реальности» вовсе не новы. Проблема в том, по какому критерию определять эту самую «объективность». Философская традиция в этом вопросе имела разные рекомендации: исходить из должного или из сущего. Просвещенческий идеал «разумного переустройства мира» имеет один недостаток - отсутствие критерия. Традиция же сущего предполагает обратный процесс: сначала изменения происходят в общественном обыденном сознании (и тогда действительно можно говорить об их объективности, так как никто в отдельности не руководил этим процессом), и лишь затем они выражаются в концентрированном виде в концепциях теоретиков, ученых, философов, политиков. Если же мы слышим призывы соответствовать тому, каким должно быть сознание и жизнь людей (разумеется, ради их же пользы), то говорить о новом качестве общества пока преждевременно, хотя бы потому, что обыденное сознание - неотъемлемый атрибут общества. Воспользуемся советом К.Маркса: «Необходимо взглянуть на современное общество исходя не из возможностей, а из действительности» (Нищета философии, 1847).

Философия выступает концентрированным выражением обыденного сознания, культуры эпохи (К.Маркс, Г.Гегель, М.Хайдеггер). Философия, по словам раннего Э.Гуссерля, проясняет смысл предмета, «затемненный мнениями, словами и оценками». Если определенные идеи действительно «витают в умах» как ответ на определенную потребность эпохи, «социальный заказ», то

неминуемым следствием этого должно быть, во-первых,

«определенный параллелизм», «синхронность»¹ идей, открытий (в науке таких примеров бесчисленно: взять хотя бы споры об авторстве теории дифференциальных и интегральных исчислений Г.Лейбница и И.Ньютона). Если это так, то проблематичной оказывается версия о «несвоевременных», «опережающих свое время» идеях, как, впрочем, и уместность говорить в рамках философии о прогнозах^[37][38], обладающих в тактическом плане сколько-нибудь всеобщим и необходимым характером.

Понятие экзистенциального очень многозначно. Экзистенция, по С.Кьеркегору - «бытие-между», «заброшенность» в ситуацию, промежуточность человеческого бытия, зависимость от иного, выходящего за пределы человеческого - трансценденции. Без стремления к трансценденции в акте веры человек поглощается повседневностью, теряя себя. Общее в понимании экзистенции еще и то, что она принципиально непознаваема и может только переживаться в «пограничных ситуациях». В курсе лекций «Метафизика немецкого идеализма» М.Хайдеггер объясняет понятие «экзистенция» в сравнении с его употреблением в экзистенциализме и позицией Шеллинга. Только в этой работе найдем минимум четыре смысла термина «экзистенция». В латинской традиции экзистенция как существование любого сущего, которое соотносится с сущностью (в аристотелевской традиции «чтойностью») -

эссенцией. Здесь сущность существует, экзистенция подчинена ей.

В философии немецкого экзистенциализма (К.Ясперс) значение термина меняется: ««экзистенция» именует человека в его

самобытии», «самосущую самость человека», подлинное существование человека, согласно С.Кьеркегору, - «быть в истине»-

проявляется в «бытии христианина», в его субъективности, «проникать сознанием в собственную экзистенцию» как синтез конечного и бесконечного, временного и вечного, противостоять системе. То есть не просто существовать, а существовать в действительности, в ответственности, как «синтетическое духовное единство», разумно. М.Хайдеггер мыслил себя вне традиции экзистенциальной философии. И хотя его «экзистенция» так же относится к человеку, она не является субъективностью. Хайдеггер опирается на замеченное Шеллингом различие: «Натурфилософия нашего времени впервые установила в науке различие между сущностью, поскольку она существует, и сущностью, поскольку она есть лишь основа существования».¹ Экзистенция Шеллинга подразумевает любое сущее, а не только человека, хотя абсолютное совпадение основы и существования только в Боге.

Со ссылкой на И.Канта М.Хайдеггер называет призванием и «делом философов» исследовать «тайные суждения обыденного разума»^[39][40]. Философия (подобно разуму у Канта, который выходит за рамки познавательных способностей) принципиально не может подступиться к бытию. Единственная форма, в которой может быть доступно бытие, согласно Хайдеггеру, называется экзистенцией. Смутное, усредненное понимание бытия дает повседневность, так как именно в ней проявляется неопределенность. Экзистенциальное (собственное) бытие не раскрывает смысл бытия положительно, но зато дает отрицательное определение - то, чем бытие не является. Экзистенция, согласно Хайдеггеру, «вперед себя бытие», «само бытие, к которому Dasein так или иначе может себя относить и всегда каким-либо образом относит». «Dasein всегда понимает себя самое из

своей экзистенции, возможности самого себя быть самим собой или не самим собой». «Экзистенция субъекта» определяется

способностью формировать собственную сущность или творить судьбу, всегда выходя за свои пределы. Этот контекст очень важен, так как именно он стал девизом популярного течения середины 20 века - экзистенциализма. То же, что предлагается в качестве современного описания экзистенциальных проблем, либо всегда входило в содержание философских исследований, независимо от философской традиции, либо заслуженно исключалось из философского контекста как относящееся к особенной, специальной, психологической проблематике.

По поводу образа жизни, способа существования (как иногда воспринимают термин «экзистенция») человека в современную эпоху представляется необходимым отметить, что речь идет скорее не о самом образе жизни, а о способе его восприятия и интерпретации в общественном сознании. Проблему составляют не факты современных отношений, а их оценка в рамках определенных теоретических конструкций. Поэтому так часто употребляемая ссылка, особенно представителей марксистской традиции, на «объективность» (как вне и независимо от сознания свершающихся) процессов, условий, причин более точно было бы назвать интерпретациями, которые по определению принадлежат субъектам. К таковым интерпретациям следует отнести и пессимистическую оценку реальности теоретиков так называемой франкфуртской школы неомарксизма Ю.Хабермаса, Т.Адорно, М.Хоркхаймера и др.

Согласно их позиции капитализм сейчас реализуется в более изощренных формах, а «самодеятельность индивида сведена к минимуму, крайне ограничены возможности критической мысли», а то, о чем больше всего заявляют как о росте значения информации, на

деле содержит в себе крайне мало информации и представляет собой лишь раздуваемый СМИ миф. Информационные технологии действительно эффективны, но по большей части для обработки массового общественного мнения в нужном направлении (как знаменитые технологии их самого яркого представителя

Э.Бернайса).

Однако словосочетание «управление обыденным, общественным сознанием» представляется уже мифологизированным,

метафорическим термином. Авторы его употребляющие все же большей частью преувеличивают по тем или иным причинам, чем действительно управляют. Уже развенчание только этого тезиса заслуживало бы отдельного внимания. Сомнительным вообще является правомерность употребления термина «управление» в отношении людей, находящихся в активной фазе сознания. Управлять, т.е. причинно, с необходимостью обуславливать деятельность человека можно только в том случае, если сама эта деятельность по своей природе полностью детерминирована законами природы. Подсознательная деятельность или состояние измененного сознания действительно не являются контролируемыми волей их носителя. Следовательно, в указанных и подобных им состояниях действительно природную необходимость можно использовать в своих интересах извне. Однако, человек находящийся в состоянии бодрствующего сознания, обладающий единством самосознания - Я, является свободно самоопределяющейся личностью, независимо от того, хочет он этого или нет. В этом и состоит природа его способности самосознания. Поэтому, когда бодрствующий человек выполняет чью-то волю, понимая это (а не будучи введенным в заблуждение) он делает это как свободное существо, т.е. сам решает выполнять ему эту чужую волю или нет, т.е. переносит содержание чужой воли в собственное практическое сознание. И пока он в состоянии активного самосознания - никто не может принять за него решение, никто не может «вставить в его голову» свои мысли, если сам он их не приемлет. Даже если выбор невелик и на кону жизнь - последнее слово остается за свободным самосознанием - подчиниться или умереть.

Отсюда, когда говорят о манипулировании, управлении сознанием^[41], то речь идет либо об обыкновенном или изощренном

обмане, либо о воздействии на неосознаваемые инструменты психики, т.е. о природном, физическом воздействии на природный пласт психики, не отягощенной сознанием. Авторитетным критиком пропаганды и манипулирования общественным мнением считается Ю.Хабермас, который оценивал применение подобных технологий как свидетельство отказа «от идеи информированного и рационально рассуждающего общества в сторону подтасовок и технологий пиара». В любом случае, это уже несанкционированное вмешательство в природную составляющую человека, т.е. в некотором смысле физическое насилие. Поэтому управление людьми есть в прямом смысле или насилие, или обман. Сознательное существо самоуправляется. То же самое и в отношении технологий воздействия на общественное мнение. Чем более природен человек, чем менее он способен противостоять внешнему, тем легче он может быть обманут, но его решение в любом случае будет представлено как свободное решение. Так что о какой бы технологии в отношении сознания мы не говорили, речь идет либо о насилии психики (несанкционированном вмешательстве), либо об умышленном введении в заблуждение. Убеждение человека построено всегда на полноте и правдивости информации, но тогда технология становится внешним процессом, внешней формой и не может никем управлять. Управление войсками, производством, государством и т.д. есть лишь метафоры, более точный смысл которых в том, что определенное лицо сообщает другим лицам информацию, которую они сознательно, на основе собственного решения соглашаются выполнять. «Короля делает свита».

Соответствие сознания с реальностью произойдет только в том случае, если сознание будет ориентироваться как на определяющую ее существование цель - потребление. Если же нет, то каковы бы не были технологии, они так и останутся инструментом. Кроме того неясно, стали ли многие байты информации чьим-то знанием или надолго легли мертвым грузом на носителях. Нужное знание найти в море информации труднее. Множество возможностей еще не является действительностью.

Соглашаясь с позицией тех исследователей, которые говорят о преждевременности выводов и даже прогнозов о революционном характере изменений во всех структурных общественных элементах, представляется, что все же можно говорить о намечающихся тенденциях, и особенностях переживания происходящих перемен в

общественном сознании. Такие перемены в нформационно развитых обществах коснулись как личности (проблемы идентификации и самоидентификаци, «фрагментации идентичности», утрата стабильности), так и семью «(социологи любят называть это «семьями по выбору», включая сюда гомосексуальные и лесбийские отношения, сожительство и повторные браки) и на отношении родителей к детям: возросло беспокойство родителей по поводу воспитания своих чад (и пасынков, что становится все более обычным). Стражи морали сколь угодно могут кричать «назад, к основам», но мало кто верит, что легко побороть городскую преступность или возродить семью по типу «пока смерть не разлучит нас», если дети уже выросли»¹. Прогресс в технике не приводит автоматически к моральному прогрессу, а иногда оказывается регрессом^[42][43]. «Обществом всегда «управляет» исторически

определенный способ мышления»^[44].

Непосредственно не определяя изменения в сознании, информационные технологии все же создают плодотворную почву для того, чтобы обыденное сознание формировалось в нужном направлении. Телевидение, включая кабельное, Интернет и печатные СМИ создают условия для усвоения определенных штампов и мифов, которыми пользуется обыденное сознание в своей повседневной жизни, способствуют формированию навыков некритического восприятия, ценностей и преимуществ потребительского образа жизни (консюмеризм)^[45], пропагандируя простейшие формы мышления: созерцание и представление. Другой почвой, которую формируют эти технологии, это выработка привычки принимать решение без обсуждения в общественных группах и при этом тотальная зависимость от товаров и услуг, производимых обществом, а не самим индивидом. Противоречие между общественной зависимостью (чего стоит одно только кратковременное отключение электричества) и при этом индивидуальной разобщенностью сидящих у персональных экранов потребителей (ПК и TV), часто

приобретающих устойчивую привычку к эскапизму^[46], воспроизводится неосознанно и захватывает все больше сфер деятельности. Частичное преодоление этого противоречия за счет общения в интерактивном пространстве не является полноценной заменой живого общения богатого невербальными средствами передачи смысла. Общественные отношения, конечно, сохраняются, но само тело общества, представленное живыми людьми, все более становится только предполагаемым, мыслимым, представляемым. Поэтому уже в этом смысле говорить об отсутствии новых качеств общества не приходится. Тем более в задачу исследования не входит оценка полезности или вреда этих изменений для общества и личности. Скорее всего, в этом вопросе однозначного ответа нет. Другое дело, каковы изменения произошли в связи с восприятием этих изменений обыденным сознанием человека и можно ли вообще говорить о существенном изменении повседневного сознания в связи с зафиксированными информационными инновациями.

Разумеется, трудно представить себе работника физического труда в индустриальную эпоху, который после работы занимается развитием своего интеллекта, эстетическим и нравственным совершенствованием. Однако, не менее проблематично представить себе, что ситуация изменится, если человек весь день эксплуатировал свои мозговые ресурсы. Это как вопрос в старом анекдоте: кто скорее пойдет мыться под душем: человек грязный или чистый? Оба привыкли к своему основному состоянию, но у первого мотивации больше.

Одно из самых распространенных в 20 веке основание для пересмотра методологии анализа социально-философских проблем и оценки их статуса содержалось в смене приоритетов исследования. Классичесская традиция философского анализа опиралась на поиск сущностей, субстанций, неизменной природы, которая проявлялась в несовершенных конечных вещах. Обнаруживаемые «на поверхности», в опыте явления рассматривались как искаженные копии. Соответственно, познание в том и состояло, чтобы за видимостью вскрыть подлинную внутреннюю сущность. В постклассический этап философствования уже стали мыслить сущее в качестве процесса всеобщего становления, изменения, в терминах функциональности, ценности и культурной уникальности,

преобразования некогда постоянной природы в соответствии с собственными представлениями субъекта. Нельзя сказать, что

неизменное и исследователей, прагматической,

устойчивое совсем перестало интересовать однако выделение методологической,

функциональной проблематики стало общим

местом.

В этой смене гносеологических установок и находят основание для исследования обыденного сознания через анализ структур повседневности многие современные культурологи и философы. ««Научная картина реальности» кажется значительней, чем сама реальность, исполненная случайностей, несовершенства,

многообразной чувственной конкретики. Это представление восходит к классическому рационализму, полагавшему, что за смутностью и неверностью повседневности можно и нужна усмотреть твердый каркас логических законов, онтологический «становой хребет» текучего эмпирического процесса. Однако, философские исследования конца XIX — начала XX века показали, что даже совершенные и строгие логико-теоретические построения — не выражение сущности мира «как она есть», а лишь наш познавательный инструментарий, важнейшие черты которого складываются в повседневной жизни людей, в области обыденных представлений и переживаний, состояний и установок сознания. «Мир теории» — лишь часть нашей повседневности, вырастающий из нее и становящийся ее собственной составной.. Повседневность, — источник и вместилище любых других вариантов реальности...Являясь синкретическим процессом, включающим в себя существование всех иных известных человеку «миров», повседневная жизнь представляет собой единый универсум, обладающий своими собственными внутренними законами и характеристиками»¹.

Здесь только представляется уместным заметить, что известные человеку «миры» являются чаще всего его особенными психологическими восприятиями и переживаниями той или иной реальности, т.е. по определению не являются всеобщими и относятся «по ведомству» изучения психологии. «Философ превращает

универсалии культуры в абстрактные объекты, в понятия, где часто исчезает вся полнота эмоциональных переживаний мира, а упор

делается, скорее, на структуру понимания и осмысления мира...Поскольку философские категории схематизируют

универсалии культуры, они никогда не передадут всю полноту смыслов, связанных с переживаниями людей. Они - понятия, теоретические конструкты, и философия начинает оперировать с ними как с особыми объектами, изучать их свойства, связи, отношения»¹. Сейчас, действительно, популярными становятся междисциплинарные исследования, что предполагает «перенесение» методов, понятийного аппарата одних дисциплин на другие. Однако, эффективность такого сотрудничества очевидна только в сфере специальных, экспериментальных наук. Одно особенное действительно может согласовываться с другим особенным. Сомнительным является другое, что из суммы особенного можно получить всеобщее, что в философии вообще допустимо внешним образом соединять метод и содержание, «подгонять» философское содержание под методологический аппарат естествознания. Такой соблазн наблюдался в работах исследователей 20 века регулярно^[47][48]. В ряде случаев это приводило к превращению философского исследования в идеологию, популяризацию и пропаганду естественнонаучных достижений и почти всегда к «паразитированию» на достижениях опытных наук. Не осмысление собственных оснований той или иной науки, а «мудрствование» по поводу того, как эти открытия и исследования могли бы быть применены, с каким содержанием их можно соединить и какая потенциальная польза могла бы быть из них получена стали для многих «философов» способом «бытия» в мире науки. Разумеется, указанный вид деятельности имеет «право» на существование и может быть в ряде случаев полезен, сомнение вызывает лишь то, по какому праву он называется философией. Поэтому, представляется, что использование в философии психологических и иных терминов и заимствований должно быть эвристически оправдано, функционально объяснено и удержано в его предметной инаковости.

«Это прежде всего интерсубъективность. Повседневность выступает как действительность, возникающая и формирующаяся лишь в общении, в постоянно возобновляемом контакте людей. Ее

ведущие составные не «предметы» и «процессы» сами по себе, а человеческие смыслы. Обыденная действительность сплошь соткана из значений, которые мы придаем вещам и отношениям. Потому главной проблемой межличностного общения, развертывающегося в пласте повседневности, оказывается проблема понимания. Интерпретативный характер повседневности создает ее сложную внутреннюю структуру, порождает множество разномасштабных «реальностей», переплетающихся, борющихся и взаимно дополняющих друг друга.это единый функционирующий организм. Ее смысловое целое внутри себя упорядочено, существует ряд устойчивых, общепринятых, ведущих интерпретаций, позволяощих в конечном счете говорить о типе культуры, единой ментальности и т. д. В основе всех смысловых флуктуаций лежит некоторое количество инвариантов, определяющих актуальное отношение большинства членов общества к природе, к потустороннему, к задачам и возможностям их собственной жизни, к труду, семье, справедливости и т.д. Эти инварианты имеют предписывающий характер, подобно парадигме в научном знании, и создают у людей некое общее мировоззрение и сходную в основных чертах картину мира»¹. Повседневность таким образом описывается как синкретическое единство общественного сознания, социальной психологии и культурных кодов.

Приводимая позиция относится к самой распространенной отечественной традиции противопоставления обыденного и научно­теоретического сознания. В рамках такого подхода с обыденным сознанием прочно связывается определенная феноменология. «1) Обыденный мир — мир прагматический. Живя в повседневности (а не в грезах и не на теоретических высотах), люди заботятся о собственном выживании, о качестве жизни, о сохранении своего «неорганического тела» — окружающей социальной предметности. Они заняты целедостижением, связанным с межчеловеческими отношениями: приобщением к социальному статусу, дружбе, любви, признанию. Здесь же решаются задачи практической самореализации в различных сферах деятельности. Именно поэтому, живя повседневной жизнью, человек ищет и находит устоявшиеся рецепты поведения, кратчайшим путем приводящие его к искомой цели. Причем цели могут быть самые разные, вплоть до цели освобождения

от желаний и потребностей. 2) Рецептурность, стандартность — важнейшие черты обыденного сознания, свойственного повседневности. Обыденное сознание, к которому причастен каждый из нас, будь он академик или дворник,— всепроникающий, конститутивный момент повседневного мира (приписывание значений и смыслов — собственная и прямая функция сознания).

3) Прежде всего, обыденное сознание включает великое множество представлений, принимаемых человеком на веру (если пытаться

проверять каждое констатирующее или предписывающее представление, с которым мы сталкиваемся в быту и деятельности, то никогда не сдвинешься с места). 4) Обыденное сознание строится по принципу «вокруг субъекта», этим оно в корне отлично от научно­теоретического познания, желающего получить представление об объекте и вообще рассмотреть любое явление действительности как объект. 5) Нормы и ценности, рецепты и предписывающие формулы, призывы и запреты — все это арсенал обыденного сознания, «обслуживающего» человеческую практику. 6) Та составная

(ракурс) обыденного сознания, которая именуется здравым смыслом, позволяет нам правильно оценивать меняющуюся ситуацию, приспосабливать свое поведение к обстоятельствам, блюсти свой человеческий интерес во всех перипетиях жизненного процесса. Он

выражает одновременно логику предмета, логику целедостижения и своеобразную логику социальных норм. 7) Наконец, обыденное сознание не сводится только к компоненте «знания». Пронизанный обыденными представлениями повседневный мир — это мир переживания. «Эмоции», «чувства», «высшие чувства», «страсти», «состояния», «эмоциональный тон», «переживания», «радость»,

«спокойствие», «гнев», «страх», «грусть», «удивление», «восхищение» — вот названная наугад малая часть понятий и терминов, которыми пользуется психология и философия для описания повседневного мира как мира переживания. Социологи- феноменологи выделяют иные его важные черты: наличие «базисного знания», системы релевантностей, «фоновые-ожидания», без которых невозможны согласованные действия индивидов. Однако у социологов свои задачи»¹.

Стоит все же повнимательнее отнестись к названным исследователем предикатам. Практицизм и целеустремленность,

конституитивный характер обыденного сознания, очевидности, принимаемые на веру, направленность на субъект, нормы и ограничения, элемент здравого смысла и эмоции вовсе не являются монопольно принадлежащими обыденному сознанию в противоположность научно-теоретическому. Как, впрочем, и наоборот, традиционно относимые к теоретическому сознанию логика, аргументируемость, систематичность, аналитичность и т.д. нельзя элиминировать из обыденного сознания. Возможно, все дело в том, что обыденное сознание не с тем сравнивают. И автор приведенной цитаты наталкивается на действительно противоположную форму или стратегию сознания. «Невозможно одновременно переживать и рефлексировать над собственным чувством, так как рефлексия прерывает переживание и делает его неким «предметом анализа», находящимся в прошлом, за пределами актуального момента. Все виды ценностных отношений даны прежде всего в форме переживаний, т.е. существуют как неразрывные эмоционально-ценностные синтезы»¹. И хотя вызывает сомнение, что рефлексия не может одновременно сопровождаться эмоциями (сфера психики, и сфера сознания детерминируются по-разному. Это значит, что они не находятся в контрадикторной исключительности), как и сомнительно, что рефлексия не может содержать аксиологического момента, тем не менее, мысль автора, хоть и вскользь, коснулась действительно принципиального момента различия - противоположности обыденного и рефлексивного в сознании. Забегая вперед, отметим, что нам не удалось провести полного тождества между рефлексивным и теоретическим, так как само раличие на теоретическое и практическое есть частный случай рефлексии).

«Особое место в изучении повседневной реальности занимает философия. В отличие от социальных наук и культурологии она не претендует на максимальную объективность, не стремится вырваться полностью за рамки установок повседневного сознания, а создает свою версию, или, вернее, свои разнообразные версии, модели того человеческого мира, в котором мы живем. Философ не ограничен рассмотрением конкретного периода истории, локальной культурой или узким пластом значений, которые он взялся изучать. Поле его творческого, поиска — вся история, культура. Философский текст принципиально открыт для полемики, в нем больше вопросов, чем

ответов, больше загадок, чем разгадок. Что же именно привлекает философию эмпирическом повседневном мире? Думается, это прежде всего проблемы, которые принято называть экзистенциальными, ибо они тесно связаны с переживанием человеком собственного пребывания в мире, своего бытийствования. «Как жить? зачем жить? стоит ли вообще жить? существует ли, другая жизнь, ждущая нас после смерти? что значит, жить счастливо? Именно экзистенциальные проблемы, повседневно решаемые людьми на уровне обыденного сознания и живого переживания, становятся в философии предметом специальной рефлексии, профессионального» размышления. Во-первых, сам «набор» установок обыденного сознания включает множество противоречащих друг другу утверждений, ставя индивида перед необходимостью выбора той или иной «максимы» в конкретной ситуации. Во-вторых, жизнь, развиваясь и меняясь, создает новые ситуации, не предусмотренные существующей житейской мудростью. Это особенно характерно для переломных эпох, когда старые ценности и культурные установления рушатся, создавая нормативно-ценностный хаос, а новые только вызревают в подспудных глубинах массового сознания. В-третьих, каковы бы ни были морально-психологические «выходы», предлагаемые обществом индивиду для разрешения экстремальных ситуаций, он не может принять их без собственного личного 1 прочувствования и осмысления».

К спектру экзистенциальных проблем Е.В. Золотухина- Аболина относит:

1) «сама жизнь, ее онтологическая укоренённость в других измерениях действительности, выходящих за рамки повседневного мира (Вселенная, Бог, Потустороннее). Жизнь, которая складывается как некая судьба, путь, предполагающий вопрос о соотношении в этой судьбе моментов неизбежности, случайности и свободного выбора самого человека. Жизнь, которая проходит фазы детства, юности, зрелости и старости, всякий раз принося человеку новые радости и печали».

2) «Жизни противостоит (или продолжает ее?) смерть. Это другая экзистенциальная проблема, не сходящая со страниц философских исследований. Смерть как то, что обессмысливает жизнь, или же, напротив, то, что придает ей смысл и значение.

Смерть пугающая и избавляющая, ненавистная и желанная, означающая окончательное исчезновение или новое истинное рождение»¹.

3) «Темы жизни и смерти ставят вопрос о человеческом «я». Кто я? Смертен я или бессмертен, множествен или един? Как складывается мое «я», оно полностью зависит от мира других или обладает потенциями уникальности, индивидуальности, свободы? Должен ли я любить caмого себя, и что значит моя любовь к себе в контексте моих отношений с другими?»

4) «Коммуникация, межличностное общение — еще одна экзистенциальная проблема, тесно переплетающаяся с проблемами добра и зла, моральности и аморальности. Могу ли правильно понять другого человека, и как я воспользуюсь этим пониманием? могу ли я сопереживать другому, а он, свою очередь, мне? вечно ли одиночество, столь тяготящее наши дни многих и многих, или же оно преодолимо, что делает возможным некое «светлое братство» человеческих души дружно живущих без зависти, ненависти и жестокости?»

5) «самые интимные и тонкие человеческие переживания, голос отчаяния и голос надежды. Например, страх и стыд — эти «темные» состояния души многократно обсуждались в контексте как религиозных, так и безрелигиозных представлений. Философы часто берутся говорить вслух о том, что люди скрывают от самих себя, стараясь соответствовать некоему социальному эталону».

6) «Однако, темой экзистенциальной философии, не чурающейся страха и стыда, является также любовь — великая светлая творческая сила, любовь во всех её проявлениях и ипостасях — от влечения полов до любви! к Богу и Отечеству».

7) «Одной из ведущих экзистенциальных тем является свобода, вопрос о мере человеческих возможностей и тех объективных и субъективных ограничителях, которые стоят на ее пути. Свобода и необходимость, свобода и запрет, свобода и ответственность, свобода и долг, свобода и любовь — вот лишь несколько ракурсов, в которых может быть рассмотрена человеческая свобода, выступающая для

цивилизованного человечества как признанный идеал социального и индивидуального бытия»¹.

8) В эпоху античности обсуждается «важнейшая

экзистенциальная проблема - счастье».

9) Эпохе Средневековья «характерны религиозно-нравственный поиск, постановки вопросов о грехе и богооставленности, о смысле жизни и смысле смерти, о путях добра и зла, причастности к Христу или дьяволу. Эти вопросы не были абстрактными, они непосредственно проецировались на повседневную жизнь».

10) В эпоху Возрождения «предметом экзистенциального анализа выступают алчность, глупость, властолюбие, похоть, страх, смех. Вместе с тем философы-возрожденцы ставят в полный рост тему человеческого достоинства, которая, к сожалению, во многом забыта авторами последующих поколений».

11) В Новое время «философия надолго отворачивается от индивидуальных экзистенциальных проблем, сосредоточивая свое внимание на поисках идеального научного метода, позволяющего проникнуть далеко за рамки повседневного мира, приблизиться к сути вещей, к тем логически строгим законам, которым буйный обыденный мир почему-то не всегда подчиняется».

12) «В XIX веке Л. Фейербах, с одной стороны, и С. Къеркегор, с другой стороны, изучают глубинные внутренние переживания личности, ее страхи и надежды, возможные — и диаметрально противоположные — пути выхода из страхов к любви и гармонии. Однако наибольшего внимания экзистенциальные проблемы удостоились в нашем столетии, породившем целое направление экзистенциализма, хотя исследованием повседневных смысложизненных переживаний человека занимаются и другие философские течения. Поиск своего истинного «я», судьба, развитие человека во времени — все это экзистенциальные вопросы, активно обсуждаемые в XX веке.»^[49][50].

13) «М. М. Бахтин и М. Бубер развивали другую

экзистенциальную тему, тесно связанную с первой: восприятие себя восприятие другого, диалогичность общения, возможности и; пределы понимания. Обе эти темы объединил в своих философских

изысканиях Ж.-П. Сартр, выдвинувший на первый план идею абсолютной свободы и абсолютного одиночества человека среди других людей».

14) «Проблема «человек и Бог» поднималась в современной; протестантской философии (К.Барт), в христианском персонализме (Э.Мунье), в русской философии (Н.Бердяев, С.Л. Франк и др.). Большую роль в разработке экзистенциальной проблематики сыграло психоаналитическое направление, образовавшее впоследствии ряд синтезов с другими философскими концепциями. Философия здесь тесно переплелась с психологией. Особо можно выделить вклад таких авторов, как Э.Фромм и В.Франкл, чьи работы посвящены проблемам человеческой свободы, счастья, поиска высших ориентиров, способам: выхода из моральных и психологических кризисов, столь характерных для людей XX века».

Перечисленные выше аспекты следует дополнить новейшими исследованиями, в которых рассматривается связь обыденного сознания с экзистенциальным характером проблем человека. Проблема связи обыденного сознания с деструктивной деятельностью человека исследована И.В.Лысак¹, этические и эстетические аспекты обыденного сознания рассмотрены М.А.Дедюлиной^[51][52], интегральная природа человека начала 21 века и ее взаимосвязь с обыденным сознанием отражены В.А. Поликарповой, В.С.Поликарповым^[53], особенности культурно-исторической

обусловленности обыденного сознания античности выявлены В.А.Ивлиевым^[54] и И.Н.Титаренко^[55], взаимовлияние чувственности и сознания обосновывалось Е.В.Папченко^[56], культурологические аспекты обыденной коммуникации исследованы Н.А.Ороевым^[57],

особенные формы отражения в обыденном сознании анализировались Т.В.Тимошенко¹и О.В.Шипелик^{1 2 3 4 5 6}, историко-философский анализ обыденного сознания периода возникновения и развития

3 антропоцентризма проделан автором.

«Практически все «экзистенциальные идеи», появившиеся в в 70—80-х годах, были заимствованы у авторов, ибо сама принятая в советской не располагала к анализу бытийных

нашей философии западноевропейских философии метода переживаний... переживаемый ныне период характеризуется еще и 4

тотальным идейно-нравственным упадком».

Вся перечисленная проблематика большей частью является предметом исследования современных разделов философии: этики и философской антропологии. Как и почему центральными вопросами в общественном сознании данной эпохи становились именно эти проблемы - предмет исследований истории философии и названных философских дисциплин. Для нас сейчас важно выделить мысль автора о том, что в новое время экзистенциальные проблемы уходят на второй план. Возврат к экзистенциальной проблематике связывают уже с неклассической философией второй половины 19 - 20 веками. Однако, при этом в профессиональной философской среде фиксируем и другой вывод: кризисное состояние мировой философии к концу 20 века. С чем это связано? и был ли кризис? - вопрос отдельный. Но возрождение философской проблематики в конце 20 века начали связывать с возрождением интереса к сознанию и его природе⁵.

«Ч.Тарт⁶, который использует для описания повседневности навеянную буддизмом метафору «колесо самсары». Современный

философский и психологический анализ повседневности идет во многом иным путем. Критический редукционизм уступает место стремлению понять, какие реальные функции выполняют те или иные структуры повседневности; абстрактной «ложности» или «истинности», «ошибочности» или «правильности» тех или иных психических поскольку утрачивают безусловно повседневности озабочена в большей мере тем, чтобы воссоздать возможно более полную картину повседневной психики во всем ее многообразии, в котором и отклонения, и правила рассматриваются как особенности, в равной мере значимые для человека. «Alltagspsychologie»¹как психологический анализ повседневности не исчерпывает и не решает в точном смысле встающие в этом контексте проблемы. Однако он озвучивает, артикулирует повседневность, рисуя ее сложный, противоречивый, текучий образ как непрерывный контекст, цементирующий человеческое бытие»^[58][59].

действий придается значительно меньшее значение, понятия «осознание», «рефлексия», «рассудок»

позитивный смысл. Феноменология

Чтобы увидеть каковы особенности отношения к перечисленным аспектам в современном обыденном сознании, обратимся к признанным аналитикам нашей эпохи.