ЛЕКЦИЯ 1. Современные теории информационного общества

Прежде всего, представляется необходимым уточнить, что понятие «информационное общество» вовсе не является общепринятым ни среди западных, ни среди отечественных исследователей^[8][9].

Поэтому наряду со сторонниками понятия «информационное общество» есть немало исследователей, которые считают это понятие преждевременным и описывают происходящие социальные процессы «как информатизацию уже установившихся отношений». При этом

представляет интерес анализ, оценка качественного своеобразия современного общества, а не спекуляции на тему возможных последствий применения имеющихся сейчас потенциалов и технологий. В связи с чем в изложении материала лекции представляется продуктивным опереться на одну из признанных работ по данной теме Ф.Уэбстера «Теории информационного общества» (2-ое издание, 2000).

Оптимистически настроенные в отношении происходящих в социальной среде изменений исследователи обычно называют современные процессы революционными, «поворотным пунктом» в социальном развитии, а нынешнюю эпоху качественно новой ступенью общества¹. Скептически сдержанные авторы говорят о постепенном, эволюционном, органическом «врастании» информации в традиционные общественные институты, деятельность субъектов, их культуру, идеологию, сознание при сохранении их устойчивости. И хотя количество особенных исследовательских позиций постоянно увеличивается, все они в той или иной степени тяготеют либо к новизне социального, либо к преимущественной преемственности, отсутствию принципиального изменения сущности всей социальной структуры.

Ч.Сейбл, М.Кастельс, С.Л.Афанасьев^[10][11], В.Л.Иноземцев^[12], А.И.Уткин^[13], И.А.Негодаев^[14] и др. Консервативную позицию выражают Г.Шиллер, М.Альетта, А.Липиц, Д.Харви, Э.Гидденс, Ю.Хабермас, Н.Гарнем, К.Кумар. Сторонники второй традиции не отрицают важности информации, однако не считают ее способной изменить сложившиеся традиции и практики.

Между тем, как чаще всего бывает, проблемы начинаются из-за неуясненности понятий, субъективного варьирования их смыслами, т.е. собственно формально-логические. М.Олброу («Глобальная эпоха», 1996) выделил три эпохи: средневековую, модерна и глобальную эпоху. Д.Белл различал: доиндустриальную,

индустриальную, постиндустриальную эпохи. Д.Бернар по способу использования знания выделял: период научной революции (17-18 вв.) - эпоха преимущественно теоретического знания; второй период — индустриальной революции (18-19 вв.) - эпоха практических изменений; третий (современный) период - научно-технологическая революция — органическая связь теории и практики. Все эти классификации проводились по разным основаниям, поэтому в рамках темы не представляют принципиальных оппозиций.

Начнем с того, что предполагаемое или постулируемое новое качество современного общества обозначалось исследователями разными терминами: «постиндустриальное общество» (Д.Рисмен, 1958), (Д.Белл, 1973, 1999), «сетевое общество» или

«информационный капитализм» (М.Кастельс), «информационное общество¹» (Ё.Масуда, 1972). «посттрадиционное» (Э.Гидденс), «технотронная эра» (З.Бжезинский^[15][16], 1970), «супериндустриальное» (Э.Тоффлер, 1973, 2000), общество «постсовременности»

(постмодернизм), «постфордистское» общество, общество «эпохи гибкой специализации». Есть и менее известные эпитеты: «научное общество» (М.Понятовский), «телематическое

общество»

(Дж. Л ихтхайм), (Р.

общество» общество» общество» общество»

(Д.Мартин), «постбуржуазное

«посткапиталистическое «постмодернистское «постцивилизационное «постэкономическое общество» (С. Алстром), «постисторическое

общество» (Г. Кан),

(С. Алстром),

(Р. Сейденберг), «постнефтяное общество» (Р. Барнет).

«постиндустриального общества», «информационное общество» как Белл начал использовать термин в в связи с началом массовой

Д.Белл применил понятие почти совпадающее с термином чисто гипотетический конструкт. конце 1950-х годов, однако компьютеризации и возрождением интереса к футурологии в 1980-х стал заменять его словами «информация» и «знание»^[17]. Его прогноз и обоснование необходимости массового распространения информационных технологий оправдались к концу 1990-х, особенно в связи с развитием сети Интернет. И хотя, конечно, ни один футуролог не смог и близко предсказать изменения 90-х - реальность оказалась намного богаче фантазии - Белл был более близок к тому, что произошло в действительности. Две его книги «Cultural Contradictions of Capitalism» (1976) и, разумеется, «The Coming of Post-Industrial Society» (1973, 1999) литературное приложение к газете — «Таймс» включила в список главных книг второй половины XX в. Для сравнения приведем слова известного автора антиутопии Джорджа Оруэлла («1984»): это «хорошая плохая книга», в отличие от «просто плохих работ» Э.Тоффлера, Н.Негропонте и Д.Нэсбита.

Д.Белл, хотя и не считает постиндустриальное общество необходимым закономерным результатом предшествующего исторического развития, однако, в качестве его фактической эволюционной предыстории в новое и новейшее время называет доиндустриальную и индустриальную эпохи. Белл не был сторонником рассмотрения общества как системы (противник органицизма, холизма) и считал, что постиндустриальное общество возникает благодаря изменениям в социальной структуре, без обязательного влияния на политику, экономику и культуру.

представляющий обоснованное суждение или результат опыта, который передается через какое-либо коммуникативное средство в некой систематической форме» (с. 168).

Представляют интерес и признаки, характеризующие постиндустриальное, информационное, знания) общество^[18]:

- занятость в сфере услуг (информационной деятельности) преобладает над промышленным и сельскохозяйственным трудом (обосновано К.Кларком и В.Фушем), который по большей части заменяется автоматизированными роботами-производителями с недостижимой для людей производительностью труда;

- исчезновение радикальных идеологий в связи с

исчезновением экономической почвы для их существования;

- информационная «беловоротничковая» деятельность связана с общением с людьми и потому приносит больше удовлетворения, чем какая-либо иная;

- рост занятых в секторе услуг профессионалов с высоким уровнем образования (более 30% с высшим образованием в каждой возрастной категории), навыков;

- предметом труда для большинства населения становится информация (удвоение объема информации каждые пять лет);

- «осевым принципом» общества становится теоретическое знание, в связи с центральной ролью теоретического знания возникли новые отношения между наукой и технологией, предпосылки инноваций теперь лежат в сфере теоретических принципов» (Bell, 1973, с.20); «кардинально новое сейчас — это кодификация теоретического знания и его ключевая роль в инновациях как в сфере создания новых знаний, так и в сфере производства товаров и услуг» (Bell, 1989, с.189);

- профессиональное техническое обслуживание (ученые и

инженеры - ключевая группа населения) «экспансии новой

интеллигенции — в университетах, исследовательских организациях, в сфере свободных профессий и управления»;

- общество интеллектуалов опирается на прогноз и планирование, целенаправленность и контроль, свободные от анархии рынка и превратностей судьбы;

- рост качества услуг профессионалов (врачи, преподаватели и т.д.), которые больше не заботятся о добывании средств и не рассматривают других людей как источник доходов;

- общество ориентировано на заботу о человеке, не рассматривает его как винтик большого механизма - «коммунитарное

общество», при этом оно ориентируется больше на сообщества, нежели индивидов;

- приоритет экологии над прибылью и конкуренцией;

- единство права и морали, основанной на рационализации (наследие М.Вебера);

- в отличие от доиндустриального общества, основанного на взаимодействии с природой, и индустриального общества, в котором доминирует машинное производство, в постиндустриальном обществе преобладает взаимодействие с преобразованной природой - культурой и людьми;

- планирование и забота о людях влекут возникновение «нового сознания», главной ценностью которого является общественный, а не индивидуальный интерес:

«социологизированное», или коммунитарное, сознание».

Однако, социологические исследования, подтверждая повышение удельного веса занятых в сфере услуг по отношению к промышленности и сельскому хозяйству, тем не менее не связывают этот процесс с повышением производительности труда и развитием технологий и даже более того, в ряде стран увеличение сектора услуг сопровождалось кризисом экономики. Еще более проблематична конвенция о том, категории каких работников относить к сфере услуг. Автоматизация же труда в сфере услуг уже объективно ограничена.

Разновидностью постиндустриального общества является концепция «постфордистского» общества К.Кумара. Фордизм предполагал систему, ориентированную на потребителя. Райх обращает внимание на то, что к началу нового тысячелетия «развитие, и в особенности глобализация, в последнее время зависели не столько от ИКТ, сколько от способности человека обрабатывать, анализировать и распространять информацию. То, что было когда-то хорошо для американских корпораций, было хорошо и для Соединенных Штатов, поскольку производство концентрировалось в пределах США (и, значит, предоставляло работу американцам), но глобализация изменила эту благоприятную ситуацию. Сейчас уже невозможно с точностью определить границы между национальными экономиками. Перетекание капитала и производства достигло такой степени, что «сама мысль об

американской экономике перестает иметь смысл» (Reich, 1991, с.8). «Произошел поворот от массового производства к производству товаров высокой ценности и сервису. продукция становится все более насыщенной информацией и знанием. Например, дизайн футболки (и соответствующий маркетинг) может обладать гораздо большей ценностью, чем материалы, из которых она изготовлена». Профессионалы «работают в мире постоянных лихорадочных перемен, их главное достоинство — огромная гибкость, возможность адаптировать свои способности к бесконечно возникающим новым ситуациям. Информационный работник всегда способен сам себя переобучать, он внимателен к новейшим течениям мысли в своей области, пристально следит за колебаниями на изменчивом рынке, переменами в общественных настроениях и всегда может усовершенствовать продукт.

капиталистического производства и институты авторами не пересматриваются.

Так же менее категорична, чем у Белла, позиция выдающегося социал-демократа М.Кастельса^[19][20], который вторым после Д.Белла удостоился признания на Западе как «крупнейший из всех живущих ученых, которые занимаются проблемами современного общества», как «фигура равная К.Марксу, М.Веберу, Э.Дюркгейму». Его основная работа в 3 томах - плод 25-летнего исследования - «The Information Age» (1996, 1998). Несмотря на название

«Информационная эпоха: экономика, общество и культура» в работе нет категорической констатации возникновения информационного

общества, а сам термин «информационное общество» не имеет эвристической значимости. Информация существовала всегда, была важна в любом обществе, в том числе и в современном. Кастельс использует термины «информационный капитализм» и «информационализм», который означает «воздействие знания на знание как основной источник производительности» (Castells, 1996, с. 17) и переход к «новой экономике». Причем оценивает он этот этап развития традиционного капитализма как «особо безжалостная, захватническая форма капитализма, поскольку он сочетает в себе невероятную гибкость с глобальным присутствием (чего в предыдущих капиталистических эпохах не наблюдалось) благодаря сетевым связям» (Castells, 1998, с. 338). При этом «прежние

отношения продолжаются и даже расширяются» за счет развития информационных сетей, «связывающие между собой людей,

институты и государства». Это позволяет назвать современный этап развития капитализма «сетевым обществом», в котором информационные сети являются «необходимой предпосылкой будущей социальной организации». Тем самым Кастельс пытается удержаться на «золотой середине»: и признать преемственность и возникновение условий для нового качества. Особенностью сетевого общества как важной предпосылки будущих структурных изменений автор считает совокупность разнонаправленных тенденций, а не конечное фиксируемое состояние:

- тенденцию к глобализации всех процессов, интеграцию локальных обществ;

- дебюрократизация (современной чертой являются так называемые «электронные правительства», которые пока представляют собой большую открытость государственной деятельности и сокращение бюрократической волокиты за счет интерактивного общения в он-лайн режиме;

- «превращение корпораций в сети»; определяющим является «факт доступа к сетям», как ранее к телевидению;

- выдавливание телевидения сетями как угроза потери общей культуры, распространяемой TV;

- возникновение нового типа личности, который не связан долговременными обязательствами с корпорациями;

- фрагментация (атомаризация) общества;

- домашний образ жизни, отсюда направленность экономики на удовлетворение потребностей в услугах, ориентированных на развлечение и досуг;

- Интернет обладает «технологически и культурно

присущими ему свойствами интерактивности и индивидуализации», которые тем не менее могут привести к возникновению электронных сообществ (то есть связи, а не разделение людей). (Оптимизм, видимо, перенятый у Г.Рейнгольда (Rheingold, 1993), по поводу возможности возникновения в сети «виртуального сообщества»^[21]);

- вслед за Д.Харвеем и Э.Гидденсом Кастельс постулирует в сетевом обществе «сжатие пространства-времени» (в смысле снятия временных ограничений: деторождение в пенсионный возраст, удлинение фазы работоспособности, «мгновенные войны» и т.д.), что должно привести к «вневременной культуре»: «вневременному ментальному ландшафту» (внеисторическое мышление), гипермедиа, системный беспорядок, отсутствие континуума;

- коллективная идентичность, новые формы стратификации: классы сменились социальными движениями («феминистские, этнические замещается (знанием)», знаниях - работниками, «дегендеризация социальных институтов» в связи с добровольным феминистским отказом от «половых ролей».

и экологические»), «трудовая теория стоимости

теорией стоимости, создаваемой информацией различие теперь не в собственности, а в экспертных большинство людей являются информационными

Традиционно считается, что глашатаем нового информационного общества выступили японцы (Первое заявление в 1982г. профессора Зи (США, Тайвань) на конференции в Токио о наличии в США «информационного общества» уже с конца 50-х годов 20 века). Основанием стало число работников США в сфере информатики. Выделение новой эпохи часто проводилось по признаку массового распространения ее самых ярких изобретений: как индустриальная эпоха отождествлялась с появлением технологий, основанных на использовании парового котла, электричества, двигателя внутреннего сгорания, так и распространение новых средств связи, компьютеров и Интернета вполне подходило для

выделения информационной эпохи. Если критерием выделения эпохи являются техника, новые технологии, господствующие в обществе, то в принципе никакой другой количественный критерий больше не нужен. Похожую методику определения критерия прогресса мы уже встречали в марксизме (уровень развития производительных сил или точнее - орудий труда), у А.Сен-Симона и О. Конта. (Концепции особенно часто подвергаемые критике социологами). Между тем, наиболее яркие образцы философского исследования общества, в которых обосновывается возникновение нового качества социума - информационного общества - (Д.Белл и М.Кастельс), вольно или невольно, являются наследниками марксистской традиции, как бы сами они не открещивались от такого «соседства». И, наоборот, исследователи, которые действительно позиционируют себя оппонентами марксизма, как правило, не признают в современном обществе, насыщенном информацией, качественно нового этапа, уровня развития общества.

Однако, уже были «эпохи пара», «железных дорог», «мирного (и не только) атома», но почти не говорили о качественно новом типе общества. Следовательно, сводить сущностные общественные изменения к прямой зависимости от изменения технологий будет некорректным упрощением, так как по мнению Ф.Уэбстера «это ведет к полному отделению социальных, экономических и политических измерений от технологических инноваций». Технологический детерминизм, как представляется, некорректен уже потому, что социальный заказ на те или иные исследования в 20 веке, их финансовая поддержка исходят преимущественно из социальных институтов, опирающихся на определенную идеологию. Так технологии, которые мы считаем визитной карточкой информационной эпохи, были в подавляющем большинстве инициированы государственными структурами для целей военного применения, а эти цели вполне традиционны. Трудно представить, что даже после того, как эти технологии стали всеобщим достоянием, они изменили способ деятельности или институты их заказчика. Скорее можно согласиться с большинством исследователей в том, что новые технологии выражают ценности современного им общества. В каком-то смысле, конечно, можно говорить об обратном влиянии технологий на общество, однако, характер этого влияния нет оснований называть доминирующим или определяющим.

Основным критерием выделения нового качества общества чаще всего считали экономическое и социологическое обоснование. Если деятельность людей (количественный критерий) в сфере информационных технологий преобладает над количеством производителей в других сферах (сельском хозяйстве, материальном производстве...), то можно говорить об информационном обществе (Machlup, 1962, Porat, 1978, Jonscher, 1999). Однако, объективность количественного показателя также не бесспорна. Субъективным, в смысле произвольным, здесь является само основание (точнее, его отсутствие), по которому одни сферы производства относят к информационным, а другие - нет. Ведь, «по большому счету», трудно вообще найти сферу человеческой деятельности, не связанную с информацией и основанной на ней технологией. Ф.Уэбстер приводит курьезные примеры, когда, скажем, строительство здания университета и библиотек отнесли к информационным технологиям, а строительство здания склада - нет. Не менее произвольным представляется и деление на тех, кто занят «думанием» и «деланием»¹. В конце концов практика всегда является реализацией теории, в отличии от просто физической деятельности или работы механического автомата. Различие же по количеству людей, занятых в сфере информационного производства (в США, Европе, Японии более 70%) (Д.Белл, 1973, 1979) страдает теми же недостатками (субъективной классификацией) (Perkin, 1989). «Белл утверждает, что если среди нас так много занятых в сфере услуг, то, значит, люди больше тратят на услуги. На первый взгляд вроде бы верно. Однако это ошибка, и проистекает она из того, что Беллу не удалось узнать, что же в действительности делают работающие в этом секторе. Как мы уже видели, работа значительной части тех, кто занят в сфере услуг, направлена на повышение эффективности производства товаров»^[22][23].

Большое количество информации по отдельной тематике подталкивает исследователей создавать большие исследовательские коллективы, большая часть членов этих групп выполняет неблагодарную роль сито. А ведь осмысливать, какая информация полезна могут только хорошие профессионалы, что превращает интеллектуальный труд многих специалистов в лишенный творчества

рутинный процесс, оставляя роль генератора идей лишь немногим людям, пользующимся уже обработанной информацией. Этот аспект говорит лишь о видоизменении традиционных форм труда. И даже труд в информационной сфере вовсе не обязательно является творческим и инновационным.

К более поздним основаниям выделения информационного общества относят разновидность экономико-социологического критерия, опирающегося на географический принцип, - связь

различных районов, территорий в информационные сети, «информационную кольцевую магистраль» (Barren and Curnow, 1975, Urry, 2000). Возможность работать и контролировать работу других, не выходя из дома, дало основание предположить значительные изменения в социальном устройстве (Mulgan, 1991), чего впрочем не последовало, как этого в скорейшем времени ожидали аналитики.

Не менее проблематичным стало и объяснение того, что именно авторы считают сетью, ведь почтовая, радио, телефонная и телеграфная связь начала 20 века тоже может считаться сетью.

Культурологические основания выделять качественно новую информационную эпоху на первый взгляд выглядят более очевидными. Информация и коммуникация являются отличительными чертами современного («постсовременного») общества в постмодернизме Ж.Бодрийяра, Р.Барта, Ж.- Ф.Лиотара, Дж.Ваттимо, М.Постера. Информация для этой традиции есть в первую очередь знаково-символическая система. Ведя «войну» со всеми учениями сразу, а заодно с рациональностью, истинностью, объективностью, реальностью, смыслом, постмодернисты признают культурные дискурсы, релятивизм, «симулякры» (видимость, копии без оригинала), эклектику,

плюрализм, реконструкции и интерпретации (полисемантическое видение). Такой подход, кроме того, что он самопротиворечив, не обращает особого внимания на то, что все принимаемые им понятия являются соотносимыми (относительное имеет смысл только в отношении абсолютного и т.д.). Поскольку сами постмодернисты выступают исключительно за бессодержательные дискурсы, постольку их представителям не следует обижаться, что к их оценкам относятся как к бессодержательному пустословию, слегка завуалированному под прагматизм.

Обыденная жизнь нагружена информацией не только в случаях использования технических устройств или современных технологий.

Медиасредства, мода, экономика, и, конечно, образование делают жизнь информационно перегруженной и максимально символизированной. Этот эффект, однако, оценивается как «смерть знака» (Ж.Бодрийяр): «Информации становится все больше, а смысла все меньше»¹. В связи с утерей устойчивости знаково-символических форм, их противоречивости и случайности они все чаще перестают выражать реальность помимо самих себя (симуляции). В связи с чем Ф.Уэбстер выражает серьезные сомнения в том, что можно найти хоть какие-то качественные критерии для выделения общества нового типа: «трудно постмодернизма, характеризуя его из собственных увеличение символических взаимодействий? И на основании каких данных мы должны отделить это общество от общества, скажем, 1920 -х годов, кроме увеличения различий? Как мы увидим, те, кто отражает условия постмодерна, могут высказать немало интересных соображений по поводу характера современной культуры, однако в том, что касается четких дефиниций информационного общества, они совершенно беспомощны»^[24][25]. Таким образом, хотя эвристическая ценность понятия «информационное общество» для характеристики культуры вполне очевидна, однако, использовать его как строгое философское или научное понятие на этом этапе Ф.Уэбстеру представляется преждевременным. «Если стало больше информации, то трудно понять, почему нам предлагается увидеть в этом что-то принципиально новое»^[26]. Иначе, с таким же успехом можно было бы говорить на основе количественного роста об «автомобильном, телевизионном обществах» и т.д. Однако, нельзя и отрицать, что рано или поздно количественный рост может привести к изменению качества, по крайней мере, диалектика это предполагает.

понять, каким образом такие сторонники как Марк Постер (1990), описывают настоящее, как новый способ информации. Откуда, кроме как ощущений, мы можем знать, что происходит

Т.Розак (Roszak, 1986, с.14) подчеркивает необходимость качественного анализа информации в повседневной деятельности, так как обыденное сознание принципиально исходит не из количественных, а из качественных изменений. Поэтому Т.Розак называет современные концепции «информационной болтовней», прикрывающей политические замыслы технократов от политики,

рассматривающих общество как полигон для опытов, скрывающих несостоятельность их планов качественного преобразования социума за мишурой количественных показателей, к тому же вызывающих сомнение в их объективности (Roszak, 1986, с. 19). Здесь уместна старая шутка о том, что ученый, если его теория не соответствует реальности, - меняет теорию. А вот политик, если его мысленная конструкция не соответствует реальности, - пытается подогнать под теорию реальность. Все основные принципы, на которых живет современное общество, согласно автору, появились задолго до сегодняшних технологий и попробуйте найти хоть один всеобщий принцип человеческого общежития, который бы появился в связи с возникновением какой-то информационной технологии.

В контексте социокультурного исследования складывалась и концепция В.С.Степина. Автор использовал достаточно распространенную схему деления социума на традиционалистское общество и общество «модерна» - техногенную цивилизацию. Соответственно автор выделил два типа развития. В техногенной цивилизации, возникшей на рубеже нового времени, «решающую роль играет постоянный поиск и применение новых технологий, причем не только производственных технологий, обеспечивающих экономический рост, но и технологий социального управления и социальных коммуникаций. Динамизм техногенной цивилизации разительно контрастирует с консервативностью традиционных обществ, где виды деятельности, их средства и цели меняются очень медленно, иногда воспроизводясь на протяжении веков. Инновации и технологические новшества выступают приоритетом техногенной культуры, они самоценны и считается, что они приведут к улучшению качества жизни, обеспечат социальный прогресс. В традиционалистских культурах ничего подобного не было. Там инновации никогда не выступали как ценность, они всегда были подчинены традиции. Жить в эпоху перемен для традиционалистского типа общества считалось совсем не благом, а наоборот. В техногенной культуре доминирует ценность автономной и суверенной личности. человек становится личностью именно благодаря тому, что он не привязан жестко к некоторой одной корпоративной структуре, не сращен с ней, а может гибко строить свои отношения с другими людьми, включаясь в разные социальные общности и в разные традиции. Успех преобразующей деятельности, приводящей к позитивным для человека результатам и

социальному прогрессу, рассматривается в техногенной культуре как обусловленный знанием законов изменения объектов. Такое понимание органично увязывается с приоритетной ценностью науки, которая дает знание об этих законах. Научная рациональность в этом типе культуры выступает доминантой в системе человеческого знания, оказывает активное воздействие на все другие его формы. среди ценностных приоритетов техногенной культуры можно выделить особое понимание власти и силы. Власть здесь рассматривается не только как власть человека над человеком (это есть и в традиционных обществах), но прежде всего - как власть над объектами. Причем объектами, на которые направлены силовые воздействия с целью господствовать над ними, выступают не только природные, но и социальные объекты. Они тоже становятся объектами технологического манипулирования. Эти ценности выступают своеобразным геномом техногенной цивилизации, ее культурно-генетическим кодом, в соответствии с которым она воспроизводится и развивается»^[27]. Аналогия с наличием носителя наследственности в биологии и культурным кодом представляется весьма проблематичной. Свобода человеческого сознания - достаточно надежный гарант того, что никакие культурные привычки не могут наподобие биологических механизмов детерминировать человека, когда он находится в активной фазе сознания. Примером тому хотя бы наблюдения за «людьми высокой культуры» скрытой камерой. Не меньшим шоком послужило и стихийное бедствие в США (Ураган «Катрина»). Американцы были убеждены в своей свободе и цивилизованной культуре, впитываемой, что называется, с молоком матери. И люди были очень удивлены, когда видели на камерах видеонаблюдения, что «вытворяли» их добропорядочные старые соседи в их отсутствие с их имуществом. А ведь совсем недавно они были убеждены в том, что их культура и цивилизованность подобна закону природы.

В.С. Степин перенес на культурологические типы характеристики, свойственные двум метафизическим, мировоззренческим установкам: космоцентризму античности и антропоцентризму нового времени. Поскольку эти установки, согласно автору, ведут к системному кризису всех сфер общественной жизни, постольку систему ценностей необходимо

менять и переходить к новому (третьему) типу развития, который не тождественен «западному образцу потребительского общества».

В. С. Степин выделил две интерпретации (два возможных сценария) нового постиндустриального общества: 1) «как особый этап по отношению к индустриальному, но не меняющий радикально базисных ценностей техногенной цивилизации, которые сохраняются и пролонгируются на новом этапе. 2) Второе понимание расценивает постиндустриальный этап как переходный период от техногенного к новому типу цивилизационного развития и связывает его с пересмотром ценностей предшествующей техногенной культуры»¹. К таким возможным ориентирам В.С.Степин отнес ориентацию на согласование западных (научно-технологических и потребительских) и восточных ценностей (окружающая среда как целостный глобальный организм, включающий человека); синергетическая экспликация несиловых ваимодействий, «основанных на кооперативных эффектах» (т.е. неэффективность силовой трактовки политики и ориентация на стратегию ненасилия (индуизм)); новая форма интеграции истины и нравственности как «новый идеал рационального действия».

Привлекательность возможных элементов будущего общества, однако, говорит пока только о том, что в современном обществе их нет, что подтверждает достаточно взвешенную позицию тех авторов, которые не видят пока оснований говорить о принципиально новом качестве социальной реальности, как и о революционных изменениях в обыденном сонании.

Оппоненты концепции «информационного общества» считают основанием такой неточности само определение информации. Обыденное сознание, по их мнению, использует семантическое определение информации: «передача разнообразия» (У. Эшби); «мера сложности структур» (А. Моль); «вероятность выбора» (Яглом); «информация имеет смысл; у нее есть предмет; это либо сведения о ком-то или о чем-то, либо руководство к действию»^[28][29], о том же (Woolgar, 1985, Maasoumi, 1987). «В обыденной жизни, получая информацию или обмениваясь ею, мы в первую очередь оцениваем ее значение и ценность: существенна ли она, точна ли, нелепа, интересна, компетентна или полезна? Но для теории информации, которая лежит в основе многих измерений

информационного взрыва, эти параметры не существенны. Эта теория дает определение информации независимо от ее содержания, рассматривает ее как часть физического мира вроде энергии или 1 материи».

Количественный подход классической теории информации развивали К.Шеннон - «коммуникация и связь, в процессе которой устраняется неопределенность»^[30][31] и У.Уивер (1949). В рамках этой теории уместно говорить лишь о количестве информации, измеряемом в «битах», и «определяемой как вероятности частотности символов». Такое определение действительно было важно в коммуникационных технологиях, нуждающихся в измерении хранимых и передаваемых двоичных символов. В таком измерении не возникает вопросов о смысле и качестве информации. «Чтобы существовать, она не нуждатся в том, чтобы ее воспринимали. Чтобы существовать, она не нуждается в том, чтобы ее понимали. Она не требует умственных усилий для своей интерпретации. Чтобы существовать, ей не требуется иметь смысл. Она существует» (Stonier, 1990, с. 21), (о том же Boulding, 1966). А ведь вся культура построена на смыслах! И исследователи, которым небезразличны смысл и качество информации^[32], весьма скептично относятся к преждевременному выделению качественно нового состояния

общества, хотя и признают количественный рост информации и связанных с ней технологий.

Еще одна традиция, которая считает фактом возникновение нового качества социума - эпохи «информационного общества» или точнее «общества знания», исходит не из возрастания количества информации, а из способа использования информации. Для них критерием выделения принципиально нового состояния общества является доминирующая роль теоретического знания (абстрактность, обобщенность, кодируемость). В предыдущие эпохи приоритет был за опытом, экспериментом и здравым смыслом. Теперь условием технологического развития является развитая теория. (Hobsbawm, 1994, с. 525; Н.Штер (1994). Такой подход менее популярен уже потому, что трудно поддается идентификации и верификации: по какому критерию судить о смене приоритетов исследователей, и главное, на чем основана прямая зависимость качественной трансформации общества от большей опоры на абстрактно-теоретические концепты. Согласно Н.Штеру «мы уже находимся в «обществе знания». Понятие «знание» он употребляет в трех смыслах: «знание содержательное (просвещенческий идеал знания, необходимого для понимания), продуктивное (применяемое в промышленности) и действенное (тесно связанное с производством и включающее, например, особые приемы и оказывающее влияние на повседневную деятельность человека)».

Знание, влияющее на повседневность, Э.Гидденс называл «интенсифицированной рефлексивностью жизни», «когда отдельные люди и группы людей делают выбор своей индивидуальной или коллективной судьбы в обстоятельствах «промышленной неопределенности». Рефлексивность здесь вопреки традиции означает не направленность на себя, а, наоборот, «предполагает открытость к идеям, информации и теориям, поступающим из самых разных сфер, они рассматриваются, инкорпорируются обществом, и на их основе принимаются решения». Свободный выбор людей общества знания, согласно автору, может происходить только на основе доступности и многообразия информации. Однако, критерием нового качества общества назвать теоретическое знание сложно. И сам автор констатировал, что «нет ничего специфически нового в применении "теоретического знания"... На самом деле рациональность техники... является первичным фактором, который с самого начала отличал индустриализм от предыдущих укладов»

(Giddens, 1981, с. 262). «Мир интенсифицированной рефлексивности — это мир умных людей» (Giddens, 1994, с. 7).

Оппоненты теории нового информационного общества, хотя и признают влияние информации на общественный прогресс, однако считают, что «информация и коммуникация — лишь основные составляющие давно сформировавшейся и хорошо известной капиталистической формации» (Г.Шиллер). Эту позицию в той или иной степени разделяют неомарксисты, «постмарксисты» и

«парамарксисты» (неортодоксальные приверженцы марксистской методологии): «П.Голдинг, Г.Мердок, Н.Гарнэм, в Нидерландах — С.Хамелинк, во Франции — А.Маттлар, в Финляндии — К.Норденстренг и В.Моско, Д.Сассман, С.Ивен — в Америке». Для них технологии сами по себе нейтральны и могут служить разным социальным интересам, ценностям, и, соответственно, могут привести как к новому и прогрессивному, так и к усилению еще сохраняющихся элементов прежних ценностей, традиций и даже регрессу. А пока «вопреки мнению, что капитализм меняет свою природу, основные императивы рыночной экономики остаются теми же самыми, какие бы изменения ни происходили в технологической и информационной сферах» (Schiller, 1981, с. xii). «Гораздо более естественно предположить, что информационная революция как раз и выполняет задачу, которую перед ней поставили эти силы: она консолидирует капиталистические отношения и распространяет их на новые сферы». Информационное «общество — отнюдь не благо, это лишь форма, в которой выражается рыночная сущность капитализма. А поэтому: то, что называется информационным обществом, фактически не более чем производство, обработка и передача очень большого количества данных обо всем: об индивидах и нациях, об обществе и процессах обмена в нем, об экономике и о военном деле. Большая часть этой информации создается с тем, чтобы

удовлетворить потребности гигантских корпораций развитых стран в очень специальных сведениях, а также их бюрократию и командование вооруженных сил». (Schiller, 1981, с. 25). Бескорыстный поиск нового знания даже в университетах превратился в выполнение заказа корпораций, а ученые и инженеры «рассматриваются теперь как предприниматели и их всячески побуждают тесно сотрудничать с бизнесом, создавая коммерчески выгодные продукты».

промышленно

Согласно Г.Шиллеру, «большее количество информации не обогащает человеческую жизнь. Напротив, когда предоставление и доступ к информации становятся платными, большинство получает массовую информацию — то, что легко произвести, легко воспринять и что манит своей поверхностностью. Только тогда, когда аудитория сбита в стадо, предоставление информации становится выгодным». Отсюда - всеобщее развлекательное содержание становится основой СМИ. Интерес к обыденному сознанию растет прямо пропорционально росту производства товаров широкого потребления. Акцентирование внимания на проблемах человеческого существования на деле оказывается лишь пропагандой определенного стиля жизни, ключевыми категориями которого являются «потребности» и «потребление». Слово «цинизм» заменили на слово «реализм». Западные политологи в один голос отмечают пропагандируемое, навязываемое тождество между гражданским обществом и обществом потребления.

Согласие исследователей в огромной значимости информации для современного общества не приводит к согласию не только в теоретическом споре о принципиальной новизне общественного бытия, но и в вопросе об изменениях в общественном сознании. Одни исследователи убеждены в том, что общество становится действительно профессиональным и заботливым по отношению к гражданам, другие убеждены в усилении контроля над гражданами и узурпации их свободы. Для одних информация несет новые возможности для реализации свободы, для других - информационные потоки лишь сбивают с толку, бессмысленно нагромождаются на серверах их владельцев. Невозможность осмыслить всю накопившуюся информацию даже по одной специальной теме превращает ее большую часть в «помойную свалку». Нет согласия и в оценке того, насколько доступна вся «нужная», «полезная»

информация. «От того, что кочевник использовал лошадь, а сейчас - автомашину со спутниковой навигацией, ничего принципиально не меняется... С такой логикой распространение авторучек и элементарной грамотности должны были образовать общество, основанное на литературе»^[33].

Скептическое отношение к оценке современного общества как информационного сопровождалось возникновением теорий, которые

попытались миновать крайние позиции. Таковой стала концепция «политики третьего пути» Э.Гидденса, рассматривающая практические изменения в обществе в состоянии «искусственной неопределенности» (Giddens and Pearson, 1998). Гидденса считал, что общество всегда было ориентировано на информацию, и то, что в современном обществе ее стало больше и она начала рассматриваться как особо значимый фетиш, еще не дает основание говорить о возникновении принципиально новой социальной системы. Современное общество для этого исследователя представляет собой модернизацию той принципиально новой системы, которая возникла в эпоху, называемую новым временем (17 век). Определяющей особенностью современного (посттрадиционного) общества, согласно теории рефлексивной модернизации, является возрастающая организация (плановость и отслеживание) социальной жизни и одновременно скепсис и рефлексия. (Хотя при этом общество совершенно необязательно становится тотально управляемым в силу противоречивости тенденций). Противоречивость такого сочетания выражается в том, что, одной стороны, мы повышаем контроль за собственной жизнью и в этом смысле становимся более свободными; с другой стороны, мы все менее чувствуем себя уверенными в правильности выбранного решения в ситуации отсутствия твердых критериев.

Этот парадоксальный вывод Гидденса на самом деле является воспроизведением основной проблемы, стоявшей перед философией нового времени. Эту проблему называли в 17 веке проблемой субстанции - поиском единого основания бытия и познания. Когда в сознании людей той эпохи были серьезно поколеблены истины Откровения, когда человек обрел свободу самостоятельно принимать решение по поводу того, что считать истинным, у него возникла другая проблема - какие основания считать достоверными. У свободы оказалась обратная сторона - отсутствие критерия. Если истины Святого Писания в какой-то степени гарантировали отсутствие теоретических проблем, то оказавшись наедине с самим собой человек погрузился в ситуацию постоянной неопределенности и скепсиса. Если в 17 веке эта проблема первоначально была исключительно гносеологической, то Э.Гидденс переносит ее на обыденное сознание, повседневное практическое поведение, с той лишь разницей, что вера в неограниченные возможности метода - методологизм трансформировалась в веру в неограниченные

возможности технологий - технологизм. Такая оценка современного состояния общественного, обыденного сознания является серьезным философским заявлением, принципиально расходящимся с господствующими метафизическими представлениями о неклассическом характере современного мышления. Гидденс по сути провозглашает продолжение классической новоевропейской парадигмы в современном обыденном сознании, что требует внимательного анализа. Заявление этого мыслителя звучит гораздо более революционно (учитывая устоявшуюся традицию называть современную парадигму неклассической и постнеклассической), чем отрицание или признание информационного качества общества, и не может быть оставлено без внимания.

В заключении хотелось бы обратить внимание на эвристическую перспективу, вытекающую из того или иного теоретического решения вопроса о качественном своеобразии современного общества или его эволюционной преемственности (Фактическая сторона самоочевидна). Аргумент в пользу того, что этот вопрос не праздный и от его решения зависят важные следствия, приводит Ф.Уэбстер «Так легко убедить людей, что они ничего больше не могут изменить, а должны вести себя так, чтобы лучше приспособиться к реалиям новой эпохи. Напротив, если мы будем выявлять, что было раньше и как возникли новые реалии, и при этом сделаем акцент на преемственность, то у нас появится надежда: что было сделано руками человека, то может быть этими руками и исправлено»^[34]. Технологический детерминизм и даже фетишизм является самой распространенной формой упрощения социальных отношений, в которых ключевую роль играет общественное сознание с его ценностями. Технократы «ключ изменениям пытаются найти вне социальных связей, сначала упорно изолируя технологию от общества (т.е. от сферы оценок и мнений), а потом вводя ее снова, но уже как автономную силу, приводящую к изменениям в обществе. Поэтому неудивительно, что те, кто предвидит такие решительные, но асоциальные «революции информационных технологий» или радикальные сдвиги в производительности труда, так легко

поддаются соблазну считать, что влияние ожидаемых изменений кардинальным образом изменяет лицо общества»¹.