ЛЕКЦИЯ 5. Спектр возможных интерпретаций понятия обыденного сознания в различных формах общественной ментальности

5.1 Сакральное и профанное

5.2 Обыденное и теоретическое

Один из самых распространенных контекстов, в котором используется слово «обыденность¹», это культурологические и психологические исследования смысловой оппозиции «обыденность (привычность) - непривычность, уникальность, новизна, праздничность».

«оповседневнивания», которому противостоит процесс «преодоления повседневности».

Представляется оправданным (ввиду отсутствия до сих пор общепринятого конвенциального соглашения об области определения этих понятий) в рамках предпринятого рассмотрения сохранить за выделенной преимущественно психологически тематизированной смысловой парой понятие «повседневность», отнеся слово «обыденность» к иному соотношению. Помимо введенного разграничения, независимо от того, с каким понятием согласуется в этих исследованиях слово «повседневность» (мир повседневности, повседневное знание, сознание, культура, существование), указанные авторы исследуют интересующее нас содержание как особенное,

исторически преходящее представляемых ими наук.

и в соответствии с методами Нас же в первую очередь интересует не проявления обыденного сознания в конкретных социальных группах, а его

всеобщность или, как вариант, его общезначимость. Кроме того, особый интерес представляет эвристическая перспектива дальнейшего исследования обыденного сознания.

плане мы опускаем философский психологизм который рассматривает дилемму «обыденное - уникально-индивидуальное, трагическое, творческое, всегда неудовлетворенное и раздвоенное» с позиций именно

В этом Н.Бердяева, выдающееся, стремящееся, крайнего индивидуализма и релятивизма именно из-за его эвристической бесперспективности. «Философия обыденности есть ложь, ее истина лжива, "добро" ее безнравственно. Позитивизм говорит об этом открыто, он хочет устроить человечество, создать твердую почву (и в теории, и в практике), изгнать из жизни все проблематическое. Но и идеализм, особенно кантовский идеализм, стремится закрепить обыденность, создает систему идей и норм, с помощью которых организуется познание, нравственность, вообще жизнь человеческая. Философия обыденности дорожит

«закономерностью», крепостью и устойчивостью опыта; философия трагедии хочет и ждет чудес, вся надежда ее связана с тем, что реки потекут вспять. задачей добра не должно быть поддержание порядка, спокойствия, устойчивости, безопасности и проч. обыденных благ.У каждого свое предназначение в мире, и индивидуальные цели нельзя расценивать с точки зрения

общеполезного. Обыденность позитивна, имманентна, трагедия 1

трансцендентна».

Более междисциплинарной и существенно более важной для философского исследования является оппозиция «обыденное - сакральное». Этой одной из самых древних оппозиций посвящены фундаментальные исследования историков, культурологов и философов, хотя и данный контекст, по мнению Б.Вандельфельса, не обделен вниманием психологами^[100][101]. Психологическая интерпретация «обыденного» в отношении «сакрального» более многозначна и, главное, часто рассматривает «обыденное» как один из уровней любой формы сознания^[102].

предмет им обозначаемый

а затем возвращаются назад и

утверждают, что и само понятие (и даже сознание его мыслящее!) обладает характеристиками предмета.

На самом деле относительны не понятия обыденного и сакрального (понятия относительны, если не имеют критериев, квалификационных признаков, и зависят исключительно от индивидуальных, субъективных предпочтений: высокий - невысокий, достаточный - недостаточный и т.д. Чего не скажешь о рассматриваемой смысловой паре). Культурно и исторически изменчива была лишь среда, в которой обыденное сознание всегда находило сакральное и профанное. Так же как в разное время с понятием «враг народа» (как теми, кто мешают народу нормально жить) ассоциировали разных людей, разные социальные и этнические группы, однако понимали-то всегда одно и то же и выводы делали очень похожие. Однако, приведенная позиция важна нам не столько

этим неуместным оборотом, сколько тезисом об акцидентальности обыденного сознания, который мы и намерены опровергнуть всем последующим содержанием.

Если предыдущая смысловая пара понятий лежала на одной «горизонтальной» плоскости, повседневность и праздничность, необычность не только возможно, но и необходимо было мыслить как взаимообуславливающие моменты, то оппозиция «сакральное - профанное» уже предполагала историческую трансформацию «горизонтального» взаимопроникновения и взаимообусловленности в «вертикальную» иерархию.

5.1 Сакральное и профанное

Непосредственная связка «сакральное - обыденное» в качестве категориальной пары в философских, и культурологических исследованиях встречается крайне редко. Первая смысловая пара достаточно часто связываемая и даже отождествляемая исследователями со спецификой обыденного сознания: понятия сакрального и профанного.

Само по себе слово «обыденное» - «за один день сделанное»¹ - ценностно нейтрально. Это слово русское по происхождению, дословно «объ инь дьнь» - «обыденное» содержит только временную, а не ценностную ориентировку. Некоторую «необычность» отмечают исследователи разве что в том, что время обыденной жизни в архаичной русской (как впрочем и любой другой национальной) культуре принципиально «не исторично», «атемпорально», оно всегда одно и то же возобновление издавна известных ситуаций. Характер этого слова изменяется (в смысле ценностной нагрузки), когда оно становится смысловой границей. Другое дело, слово «сакральное».

В русском языке дореволюционной России слово «сакральное» не употреблялось. Соответственно нет его в словарях В.Даля, М.Фасмера, Брокгауза и Эфрона. «Сакральное» (от лат. sасег, sacri)^[103][104]- священное, относящееся к культу и ритуалу, обладающее исключительной значимостью, абсолютной ценностью, требующее

благоговейного к нему отношения. «Онтологически сакральное относится к высшему уровню реальности; гносеологически — заключает истинное знание, в сути своей непостижимое; феноменологически сакральное — дивное, поразительное; аксиологически — абсолютное, императивное, глубоко чтимое»¹. «Профанное» - (от лат. profanatio)^[105][106]- непосвященный, не имеющий права входа в храм, оскорбление святыни, т.е. в архаическом обществе собственно очень ограниченная социальная прослойка - маргиналы. Сакральное же являлось нормой, естественной для обыденного сознания.

Экзистенциальная природа сакрального, объединяющая сверхчувственное, идеальное и «вещное», определяет особое значение ритуала как совокупности художественных форм, воплощающих это «первобытное знание». «Знание ритуальное - предписывающее, в каких-либо объяснениях отказывающее» (В.В.Винокуров). Образ «сакрального» как всеобщего, коллективного и личностного мистического опыта является преобладающей интенцией.

В философии понятие сакральное часто трактуется как определение «всего, что относится к культу», «подчиненное Богу» или как синоним самого Божества (Д.Кирилов) «великое молчание», «невыразимое» (Л.Витгенштейн), «причастность трансцендентному, запредельному» (П.Бергер), духовному миру, «воплощенная в

откровении в знаково-символической форме»^[107].

Существуют две основные традиции их интерпретации. В рамках одной, представленной Р. Отто, Н. Зедерблом, М. Элиаде, сакральное онтологично, оно буквально «выстраивает» как способ бытия человека, так и направленность его сознания. Отсюда, религиозность, согласно указанным авторам, является изначальным и постоянным атрибутом любого сознания. В рамках второй традиции, формировавшейся Э. Дюркгеймом, Р. Беллом, Т. Парсонсом, сакральное является объективацией человеком «собственных

социально значимых потребностей и их проекцией на какую-либо идею или материальный объект». Общим для обеих традиций являлось то, что связь с сакральным закрепляется ритуалом, на базе чего складываются и транслируются религиозные традиции.

Сакральное здесь - основное средство упорядочения жизни и способ адаптации тех или иных сообществ к окружающему миру. (В то же время применимость понятия сакрального как характерного атрибута исключительно религии проблематично и справедливо оспаривается современными исследователями). Дихотомия «сакральное - профанное» гораздо шире религиозного применения. «Диапазон предметов и явлений, понимаемых как сакральные оказывается безграничен и если все это относить на счет религии, то надо признать некую вездесущую религиозную «пронизанность» мира»¹, хотя подобные истолкования встречаются (Э. Фромм). В этом случае утрачиваются какая бы то ни было специфика религии и критерии ее отличения от светского, которое также содержит сакральный элемент. Другое дело, что потребность в сакрализации очевидно носит всеобщий характер и, разумеется, реализуется в том числе в религии.

Религиозный аспект понятия «сакральное» как «синоним божественного, абсолютного» конкретизируется через ряд

традиционных сопоставлений - оппозиций: «сакральное - мирское» (профанное, светское), «горнее - дольнее», «ирреальное-реальное». В отличие от предшествующих оппозиций «сакральное - обыденное» в религии имеют общую область (пересечение) значений. «Если «сакральное», понимаемое как Образ - синоним Божественного - цель, то «обыденное» - путь и материал, «вещная» форма

постижения и проявления этого образа. Понятие «сакральное» имплицирует «обыденное», «обыденное» в предполагает направленность сознания «сакрального». В этой сопряженности

религиозном опыте на постижение чувственного и

интеллектуального, устремленности к сверхъестественному и невозможности воплощения сакральных образов вне конкретно­предметного мира, - суть антиномии «сакрального»-«обыденного» (С.Б. Кожаева). «В идеальном случае обыденное сознание в

повседневной реальности - может целиком «развернуться» к «сакральному», стать воплощением Божественного через образы преображенной реальности и даже слиться с «сакральным», как, например, в пантеистических религиях».¹

Таким образом, оппозиция «сакральное - профанное» лишь одна из перспектив, которая безусловно характеризует обыденное сознание, не исчерпывая его объема. Наиболее выпукло представлено отношение в архаичном обыденном сознании, однако прозрачно просматривается и в современном обыденном сознании. При этом представляется необходимым обратить внимание, что специфика архаичного сознания не предполагает указанную пару категорий рассматривать как дилемму, которая по определению является контрадикторным (противоречащим) отношением. Попытки представить смыслы «сакральное - профанное» как взаимоисключающие, например Бахтиным в работе «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса»^[110][111](1965), скорее привели к противоречивости его собственных выводов о культуре смеха. Следует также подчеркнуть отсутствие сколько- нибудь жесткого противопоставления сакрального и профанного, что

предполагает, согласно аргументации И.М.Дьяконова, М.И.Стеблина- Каменского, К.Хюбнера, Т.Якобсена и др., их взаимообращаемость и частичное совпадение объемов.

«Современные политтехнологи определяют суть рекламного сообщения как предъявление образа жизни, т.е. под маркой товара потребитель принимает определенные ценности и нормы поведения. Реклама выполняет религиозные функции, где есть предмет культа (брэнд), храм (место встречи сакрального и профанного - торгово­развлекательный комплекс) и ритуал (шоппинг). В процессе покупки, который многие философы предпочитают называть потреблением, есть моменты жертвы (траты), причащения к брэнду, риска (как долго будет служить вещь) и самопознания («ты есть то, на что ты тратишь деньги»). Психологи отмечают, что в процессе потребления потребитель испытывает эйфорию, близкую к религиозному экстазу. Особенно четко религиозная функция масс-медиа заметна на феномене «социальной рекламы», построенной как проповедь духовности: «Нет наркотикам», «Позвоните родителям»»¹.

Предфилософский миф конструировался индивидуальным сознанием «как образ некой жизненно важной для человека о требующей разрешения тайны».^[112][113] Тайна вообще необходимый элемент сакрального. Эта таинственность, сакральность - прообраз будущей проблематичности и парадоксальности рефлексии. Если сакральность противостоит профанному на уровне созерцания как первой познавательной формы: видимое против невидимого, то парадоксальность и теоретическая проблематичность противостояли уже на почве дискурсивного мышления: как ясное и очевидное против противоречивого, неоднозначного.

5.2. Обыденное и теоретическое (научное,

специализированное)

«Смысл термина «теория» как формы организации научного знания сложился достаточно поздно в философии и методологии науки. Первоначальное же значение греческого слова «теория» — это экстатическое, мистическое созерцание, что достаточно прозрачно

свидетельствует о генетических связях формировавшегося в античной культуре концептуально-теоретического знания с дотеоретическими архаическими формами сознания. Уже пифагорейцы выдвинули идею об очищении души через чистое познание посредством созерцания. Это чистое созерцательное познание, ставшее идеалом для античной философии, вначале было весьма далеко от рационалистического стиля интеллектуальной «интуиции» Нового времени. Это страстная, эмоционально напряженная работа души, проникнутая религиозно-экстатическим пафосом, являлась для мыслителей типа Пифагора не знанием ради знания, а прежде всего способом духовного совершенствования. Возрастание в процессе эволюции античной философии собственно познавательных мотивов, развитие культуры понятийного анализа и дискурса не приводило в античной культуре к логизации и рационализации теоретического сознания в стиле, характерном для Нового времени и последующего развития научного мышления. Античная «теория» все время сохраняет свой исходный смысл мысленно-интуитивного «всматривания» в космос, восприятия идеальных сущностей «духовными очами». По мнению Ф. Лосева, у Платона «...термин «теория» представляет собой такое состояние сознания, которое имеет своим предметом организованную, оформленную действительность и которое аналитически- синтетически конструирует эту действительность на основе непосредственного видения или созерцания. Другими словами, в этом термине мы находим типичное для Платона и для всей Античности взаимное слияние непосредственно данной и сознательно- сконструированной предметности...» (Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969, с. 462)^[114].

Гносеологическая пара смысловых оппозиций «обыденное - научно-теоретическое» наиболее знакома выходцам из российской диалектико-материалистической традиции. Здесь традиционно обыденное сознание рассматривалось в «вертикальной» плоскости. Обыденное сознание понималось как низший уровень общественного сознания, соответственно научно-теоретическое - как уровень высший. Справедливости ради нужно сказать, что и в рамках диамата иногда встречались незначительные отступления. Так в ряде случаев авторы относили обыденное сознание к «формам», «разновидностям», «типам» общественного сознания, что хотя

несколько и сглаживало несоизмеримость между научным и обыденным, но дальше коротких «поощрительных» фраз или цитат дело обычно не продвигалось. «Непроходимой грани между

обыденным и научным сознанием нет. А. Эйнштейн однажды метко заметил, что “в целом наука есть не более чем усовершенствованное обыденное мышление»^[115]. Указывалось даже на необходимость, полезность обыденного сознания, но дальше «взгляда свысока» дело не продвигалось. Традиция эта собственно не марксистская. Ее источник - философия Просвещения.

Интересно еще и то, что в подавляющем большинстве авторы относили обыденное сознание к практическому, опирающемуся на жизненный опыт, в противоположность теоретическому. Никто, конечно не отрицал, что не бывает практического без теоретического, но было как бы две теории: теория и Теория, опыт и Опыт, системность и Система, истинность и Истина. Нужно сразу отметить, что мы не намерены хоть в какой-то степени ставить под сомнение или даже сравнивать эвристический, познавательный потенциал науки и обыденного сознания. Однако, представляется и неуместным располагать обыденное и научное в иерархически вертикальной плоскости только по количественному показателю. Другое дело, если найдем качественное «снятие» обыденного в научном. Среди перечисляемых в диамате отличий теоретического от научного качественных отличий обнаружить не удалось. Обыденное сознание обнаруживает все те же акты, феномены, что и научное, кроме того, в нем есть то, чего нет в научно-теоретическом. Однако, есть одно свойство, которое с большими сомнениями можно отнести к научно­теоретическому, считать его неотъемлемым, атрибутивным для теоретического, что мы и намерены проверить в дальнейшем. Это свойство - рефлексия. Только рефлексия по своей направленности противоречит обыденному и лишь внешним образом относится к любой научно-теоретической дисциплине. О философии и эпистемологии как метатеоретическом будет разговор особый. Поэтому пока мы выделяем и будем рассматривать смысловую оппозицию обыденное - рефлективное самостоятельно.

Между тем обыденные понятия являются нормой общения даже внутри научной среды. И это происходит не только, и даже не столько в тех случаях, когда научное сообщество стремиться популяризировать результаты своих теоретических, специальных

исследований. Гораздо важнее то, что теоретическое знание наряду с тенденцией ко все большей специализации, дифференциации имеет и другую тенденцию - к межотраслевому диалогу, междисциплинарным исследованиям. А диалог между различными теоретическими сферами ведется именно на обыденном языке. Если бы ученые в своих междисциплинарных контактах общались не на языке обыденного сознания, то это «парализовало бы интуицию - источник творчества исследователя, затруднило бы научные контакты ученых...Я думаю, что результаты науки должны быть истолкованы в такой форме, которая была бы доступна каждому мыслящему человеку»¹. Желание быть понятыми представителями другой сферы знания прояляется во вполне эффективном общении с помощью неспециализированных вненаучных понятий обыденного сознания. Причем, по большей части, чем глубокомысленнее и мудрее идея ученого, тем легче она выражается в общеупотребимых терминах обыденного сознания. В этой связи уместно вспомнить один из тезисов «Теории спора» Поварнина: чем больше специальных (иностранных) слов без нужды, тем меньше способность к

самостоятельному мышлению.

обыденного - научного

К.Поппер так же считал различие

можно считать ростом

количественным: «рост научного знания обычного человеческого знания, выраженного в ясной и отчетливой форме... Научное знание есть как бы ясно выраженное обыденное знание»^[116][117]. Научное знание, конечно, выражено ясно не всегда, но говорить о том, что популяризация научной теории приводит к тому, что она становится «действительно всеобщим достоянием» и действительно «усваивается общественным обыденным сознанием», нам представляется: выдавать желаемое за действительное. Представляется, что обозначенная пара «обыденное - научное» вообще мало проблематична: кто же сомневается в том, что ученый в своей сфере знает несравнимо больше, чем человек с этой сферой не сталкивающийся, одновременно, любой ученый в большинстве сфер знания, кроме профессиональной - обыденный дилетант. А если все люди теоретически сильны в одной сфере, практически - в другой и «немного того, немного другого» - в третьей, то возникает вопрос: а в чем сама проблема? Видимо, подобного рода очевидность и не вызывала интереса в исследовании и определении обыденного

сознания. А проблема скорее всего не в индивидуальном, а в общественном сознании. Когда одна из стратегий сознания выделяется, институционализируется, создает форму над уже имеющейся формой индивидуального сознания, тогда

предшествующую (индивидуально-теоретическую форму) она начинает считать собственным содержанием, другие индивидуальные стратегии сознания искусственно отделяя. Индивидуальное же сознание, допустим, обладающее экспертными знаниями в определенной теоретической области (если оно не включено в общественный профессиональный институт), лишено возможности пользоваться специальной терминологией и потому менее склонно проводить различия по вертикали или самоидентифицироваться со сферой, в которой оно обладает значительными знаниями. Да и ученый-профессионал, вышедший за стены своей лаборатории, проводит различие «выше-ниже» чаще всего не по познавательным ресурсам, что говорит лишь о его функциональной роли.

Кроме того, обыденное сознание в ряде случаев по своему гносеологическому потенциалу преобладает над теоретическим. Так в социологических исследованиях С.А.Белановский приводит условия возможности такой ситуации. «Превосходство обыденных представлений над их научными аналогами, согласно исследователю,

в социальных науках может возникать по трем основным причинам. Во-первых, относительная (в сравнении со зрелыми научными концепциями) представлений достоверностью, поскольку в данном случае речь идет о тех представлениях, которые человек лично выработал, исходя из своего жизненного опыта. Во-вторых, слабость отечественной социальной науки выражается не только в неразвитости и методологических пороках многих созданных ею наработок, но и в узком охвате изучавшихся социальных явлений. Существование обширных сфер жизнедеятельности общества, где «не ступала нога социального исследователя», делает обыденное сознание единственным источником концептуализированной информации об этих сферах. В- третьих, следует также учесть, что естественные науки занимаются изучением неизменного физического мира, в то время как социальные науки изучают меняющееся общество с меняющимся набором социальных проблем. Отставание науки от происходящих в обществе изменений - еще один довод в пользу необходимости взаимодействия с обыденным сознанием, которое во многих случаях быстрее улавливает социальные перемены. В отечественной (а возможно и в мировой) социологии сложилось неоправданное пренебрежение к такому способу взаимодействия с обыденным знанием под влиянием средств массовой информации, из общения с неосведомленными людьми и т.д. Сознание исследователя на ранних этапах разработки проблемы очень часто бывает гораздо более «мифологизированным», чем сознание практических работников»^[118].

неразвитость обыденных концептуальных

компенсируется в буквальном смысле их

Обыденное и теоретическое представляется более продуктивно различаются не тем, что одно знает много больше другого в определенной сфере, а свой специфической направленностью (интенциональностью) на предмет, разным пониманием знания и разной психологической способностью и потребностью относиться к проблеме. Обыденное принципиально уходит от проблемы, скепсиса и раздвоенности, находя любые, пусть даже «не очень похожие на правду» объяснения, чтобы поскорее «снять» (в худшем смысле) проблему. Научное само ищет теоретическую проблему, регулярно возобновляя скепсис ради короткого мига удовлетворения решением. Это скорее психический тип людей, впитавший от воспитания (культуры) порядочность. Если иметь ввиду под словом «научно­теоретическое» такое сознание, то необходимости в выделении третьей пары бы не было. Однако, в связи с тематизацией современным общественным научным сообществом нынешней эпохи с «Эрой Знания, Информации», где ученый - это знаток (сведений, аргументов, фактов), пока представляется выделение рефлексии будет более эффективно, как не совсем совпадающим с тем, что мы видим в современной институциализированной науке.

А пока будем считать, что обыденное сознание не является дилеммой к теоретическому, если только признаем, что последнее не совпадает с рефлективным. Это только две тактические направленности одного и того же сознания, либо теоретическое - это атрибут обыденного сознания, которое является субстанциальным. А по степени влияния обыденного сознания на научно-теоретическое (особенно в безусловный эмпирические разделены в мнений), аналогиям, образности (метафоричности), связанности с

гуманитарных, социальных науках) обыденное фаворит. Значительно влияние обыденного и на исследования, уже хотя бы потому, что они не пространстве. А по стереотипности (устойчивости

представлением, аксиоматичности (принятию на веру, как несомненное), непосредственности (здесь достаточно только вспомнить древнегреческую интерпретацию слова «теория» как экстатическое, мистическое, не опосредованное созерцание), ангажированности (пристрастности), антропоморфности,

эмоциональности¹ вряд ли стоит основывать это разделение. Да и само это разделение до сих пор стереотипно. При этом сразу отметим, что такие характеристики, как поиск закономерностей, правильная логика, стремление к доказательности, прямого отношения к рефлексии не имеют и одинаково присущи как обыденному, так и научному мышлению. А возможно и пропорциональное отношение к своей среде обладающих этими качествами людей одинаковое. (Обладающих житейской мудростью ко всем людям, профессионально не занимающимся теорией и действительно ученых ко всем занятым профессионально в научной сфере).