ЛЕКЦИЯ 9. Сущность обыденного сознания и его экзистенциальные характеристики

«Обыденное» может относиться как к содержанию - окружающему человека миру вещей, так и к форме постижения содержания - привычным, освоенным навыкам, привычкам, стратегиям и тактикам мышления.

принципиальная понятность себя и реальности. Он авторитарен и иерархичен, деятелен, а не созерцателен. «Этика бытового сознания базируется на субъективном представлении "что такое хорошо и что такое плохо" и дуализме "свой - чужой". Творящее сознание, "чистое творение" проявляется в зародыше в виде кажущегося бессмысленным мелком украшательстве быта. Он выступает в качестве диктатора, т.е. законодателя, руководителя и верховного судьи одновременно». Лозунг позитивизма "savoir pour prevoir, prevoir pour prevenir"(знать, чтобы предвидеть, предвидеть, чтобы предотвратить) в равной степени применим и для обыденного и для теоретического сознания.

Когда говорят о противодействии обыденного сознания модернизации, то этот вывод представляется несправедливым. Обыденное сознание консервативно в смысле опоры на проверенные опытом истины, методы, ценности. Оно не приемлет ту модернизацию, которая либо явно противоречит «обкатанному» в опыте (в соответствии с интуитивной логикой, объективно присущей мышлению), либо посягает на ценности и традиции культуры. Иначе говоря, отношение к нововведению зависит от объекта модернизации. Смыслополагающие ценности культуры действительно быстро не меняются. Но в этом не стоит «винить» одно лишь обыденное сознание. Если кто-то думает, что в науке это происходит менее болезненно, отсылаем к истории проникновения в науку революционных теорий.

обыденного сознания то же не является универсальным. Возводить эту характеристику во всеобщность - значит отказывать обыденному сознанию в логике. Но обыденное сознание вовсе не склонно смешивать контрарные суждения с субконтрарными и контрадикторными. Там, где есть промежуточное звено, оно не действует по закону исключенного третьего: «либо беременная, либо не беременная». Уже приписывание обыденному сознанию подобных характеристик является более догматичным, чем само обыденное сознание, хотя совершают это зачастую квалифицированные

специалисты.

сознание противопоставлено в процессам или

мышления,

«В психологической науке первую очередь бессознательным содержанию восприятия, памяти, социологии антонимом сознательности выступает философском плане сознание - форма отражения бытия. В этом последнем смысле мы говорим о представленности объектной и социальной действительности в сознании субъекта, отождествляя понятие “сознание” с имплицитной картиной мира субъекта, с его образом мира. Обращаясь к психологии, в которой понятие сознания

неосознаваемому творчества. В стихийность, а в

является одним из центральных, мы также увидим разные подходы к трактовке этого термина. Так, в “Большом толковом психологическом словаре” встречаем такие определения сознания: “Сознание: 1. Вообще - состояние пребывания в сознании,

сознательное состояние. Это наиболее общее значение термина, и оно подразумевается во фразах, подобно “он потерял сознание”. 2. Область психики, включающая ощущения, восприятие и представления памяти, осознаваемые человеком в определенный момент времени; то есть те аспекты психической жизни, на которые обращается внимание субъекта. 3. Компонент психики, доступный для интроспекции (от лат. introspecto - смотрю внутрь, то же, что самонаблюдение). 4. В психоанализе - аспект психики, который включает все, что субъект осознает в данный момент.

Главное достоинство обыденного сознания - абсолютное стремление к устойчивости, субстанциальности, преодоление всякой двойственности, рефлективности, скепсиса. То, что считается полезным для науки (сомнение, рефлексия), обыденное сознание

всеми средствами пытается свести к устойчивости. Если воспользоваться кантовским выражением, можно сказать, что обыденное сознание сглаживает все возможные теоретические затруднения по принципу «как если бы» это было так. Как в «Критике способности суждения» неважно, есть цели в природе или на самом деле их нет. Достаточно того, что мы относимся к природе так, «как если бы» они были. И тогда уже неважно, есть ли смысл жизни, природы или любой другой формации духа, достаточно того, что мы относимся к жизни так, как будто они есть. Человек живет в соответствии с этими постулатами, не подвергая их сколько-нибудь методичному и устойчивому сомнению. Сам вопрос о бытии бога, свободе и пр. может стать трансцендентен обыденному сознанию, если оно относится к жизни так, «как если бы» абсолютное существовало.

Это «как если бы» буквально пронизывает всю сферу духа, причем обыденное сознание нисколько не переживает по поводу того, осознана ли условность того или иного бытия. Даже если человек знает, что в каком-то вопросе или отношении он не прав, обыденное сознание оправдывает себя, «как если бы» оно было право, чтобы сохранить устойчивость, уйти от раздвоения, проблематичности и нежелательной рефлексии (об этом уходе от проблем Бергер, Лукман ).^[204]Мало кому удавалось никогда «не поступаться принципами» и если бы не это «как если бы» обыденного сознания, которое всегда найдет оправдание любому конформизму, то выйти из состояния противоречия с собой можно было бы только благодаря «плохой» памяти и психологическому механизму вытеснения. Однако, обыденное сознание вполне активно формирует для себя оправдания, «как если бы» в этой ситуации, в это время, в этом состоянии просто невозможно было поступить иначе.

теоретическим сознанием. В этом смысле обыденное сознание является вообще хранителем устойчивости сознания как такового, т.е. в этом смысле оно субстанционально.

Эффективные технологии анализа, обработки, классификации и использования информации в современном обществе отсутствуют. Однако, обыденное сознание все же не «зарывается» в огромных объемах информации. Сознание использует естественную меру - здравый смысл - в качестве «интеллектуального фильтра». «В условиях, когда накопленный человечеством информационный фонд многократно превосходит способности индивида по его восприятию и переработке, эффективным инструментом рациональной

деятельности становится интеллектуальный фильтр. Применяемый сознательно, он способен снижать информационные нагрузки индивида, высвобождая его психофизиологические ресурсы. детерминирование процедур интеллектуальной фильтрации информационных системах способно значительно повысить эффективность»^[205]. Роль профессионального фильтра выполняют аналитики, преподаватели, консультанты, тематические разделы СМИ и др.

на

А

в

их

«Что истина ценнее видимости — простой моральный предрассудок, вообще самая бездоказательная гипотеза, какая только есть на свете, — заявляет Ницше. — Признайтесь хотя бы в следующем: иначе, чем на почве точек зрения, перспектив, соответствующих оценок и кажимостей, жизни на земле вообще не было бы, а если совсем упразднить «кажущийся» мир, как того требует добродетельное вдохновение и недалекость некоторых философов... от вашей «истины» не останется и следа...Так, один из устойчивых мотивов повседневности - это постоянное обновление. «Завтра с утра начинаю новую жизнь» - любимое обещание русского человека.

что почти одно и то же, как источник информации о нем. Невидимая радиоактивность вошла в нашу жизнь в основном после Чернобыля, и индикаторы радиоактивности повседневно используются отныне при

покупке как клюквы на рынке, так и пиломатериалов для строительства дачи. Страх перед СПИДом или холестерином расслаивает общество, входя в повседневность значительной его части... «Психопатология повседневной жизни» З.Фрейда явилась, в сущности, следствием из его теории ошибочных действий. Анализ множества случаев и форм того, что Фрейд называет «ошибочными», или «случайными» действиями, приводит его к следующей мысли. Повседневность, нагруженная определенными стереотипами поведения, восприятия и мышления, устойчивыми воспоминаниями и доминирующими впечатлениями, встраивает в себя всякий новый психический акт, относя и порой даже редуцируя его к имеющимся структурам. При этом ведущая роль отводится негативному эмоциональному значению тех или иных психических явлений, которые подавляются и вытесняются в сферу бессознательного Современный социально-психологический анализ повседневности идет во многом иным путем. Критический редукционизм уступает место стремлению понять, какие реальные функции выполняют те или иные структуры жизненного мира; абстрактной «ложности» или «истинности», «ошибочности» или «правильности» тех или иных психических поскольку утрачивают безусловно повседневности озабочена в большей мере тем, чтобы воссоздать как можно более полную картину повседневной психики во всем ее многообразии, в котором и отклонения, и правила рассматриваются как особенности, в равной мере значимые для человека.

действий придается значительно меньшее значение, понятия «осознание», «рефлексия», «рассудок»

позитивный смысл.

В современную эпоху общение с техникой явно выходит на первый план по сравнению с общением между людьми или с природой, в особенности, если учесть, что два последних типа общения также почти невозможны вне технических средств. Мы только и делаем, что переходим от компьютера к телефону, а от него - к телевизору, а выходя на улицу, не в состоянии обойтись без автобуса, трамвая, метро».

«Интернет - несомненная находка, дающая ему выход в мир. Он также помогает поддерживать общение с близкими людьми, если эти близкие вообще в наличии. Все остальное, что предлагает Интернет

желающему общаться человеку, не выходит за пределы того, что уже известно нам из увлечения радиоделом или практики «pen friends» - дружбы по переписке, которой увлекалась наша молодежь с начала 60х годов ХХ в. в отсутствие возможности ездить по миру. Для тех же, кто мог свободно передвигаться, практика «pen friends» была в основном способом организации дешевого туризма. Из этого редко вырастало что-то большее; и сегодня Интернет тоже позволяет быстро завязывать и столь же быстро заканчивать анонимные знакомства, которые ни к чему не обязывают и едва ли способны перерасти во что-то большее, оставаясь в рамках Интернета. Интернет в большей степени порабощает человека, облегчая его пленение покупкой товаров и услуг, чем освобождает его. Нет случайности в том, что торговля, в первую очередь рассчитанные на

молодежь товары видео, аудио и автопромышленности, туристические и секс-услуги занимают в Интернете центральное место. Задача Интернета в том, чтобы раскрутить в человеке страсть к приобретению предметов наслаждения, привлечь его к

привлечь

сделать их него экзистенциальную «десубъективацией

использованию благ современной цивилизации, профессионального юзера¹»^[206][207].

Такую называет

интерпретацию И.Т.Касавин

жизненного мира».

«Современное обыденное массовое сознание целенаправленно культивирует дилетантизм как способ справиться с тотальной властью техники, СМИ и политических структур. Увлечения дилетантов, как известно из истории науки, искусства, спорта, породили массу культурных феноменов сегодняшнего дня: эмпирическое естествознание, теннис, кинематограф и пр. Вообще изобретая нечто принципиально новое, человек ставит себя в позицию дилетанта, ибо нет ни одного профессионала, умеющего обращаться с несуществующим феноменом. В этом смысле в повседневном дилетантизме обнаруживается мощный креативный

потенциал; именно дилетант, т.е. человек, практикующий некую деятельность в некоммерческих целях, без стремления к социальному признанию, только в силу внутренней мотивации, оказывается потенциальным первооткрывателем. Цивилизация юзеров оборачивается, тем самым, своей другой стороной. Это грандиозный плавильный тигль современной научно-технической культуры, позволяющий частично преодолевать отрыв последней от повседневности, переваривать в повседневных формах новейшие достижения науки, техники и промышленности, корректировать их, приспосабливая их к потребностям и возможностям человека»¹.

Как утверждает Ю.Ш.Биглов «в мире, где изменяется все, обыденное сознание вынуждено постоянно восстанавливать свою целостность», «оно включает в себя как положительные,

рациональные черты - стихийную диалектику, наивный материализм, здравый смыл, моральные абсолюты, запас эмпирических знаний; так и отрицательные — метафизичность, стихийность и несистематизированность, опору на слепую веру, подозрительность, агрессивность. Наряду с рационалистическими представлениями в обыденном сознании народа уживаются и иррациональные взгляды, представления. Это, прежде всего, различного рода суеверия, поверья, иллюзии, предрассудки... Оно включает в себя все элементы общественного сознания, например, элементы политического, нравственного, художественного, философского, совокупность принятых и в основном одобряемых обществом взглядов, мнений, стереотипов, форм и способов поведения. Объединяющим фактором второго уровня являются законы обыденного сознания. В числе объективно действующих законов обыденного сознания этноса находится естественное право, являющимся одним из составляющих основу национального сознания. Естественное право, как важнейший феномен обыденного сознания, имеет различные формы и виды своего проявления: 1) жажду жизни; 2) стремление к власти».

Нарастающая диспропорция между темпами техногенного развития и возможностями адаптации человека, согласно социологам ведет к поиску человеком социальных групп, которые представляются ему наиболее стабильными. В идеологии этих групп и формируются ценностные ориентиры человека в нестабильной ситуации. В околокризисной ситуации стабилизирующая функция обыденного

сознания проявляется в активном процессе поиска и приспособления к новым ценностям.

Обыденное сознание часто считают склонным к философствованию, что в некотором смысле соответствует реальности. Однако, на этом основании продолжают логику до «надуманности» и «необязательности» специальной дисциплины - философии. На это нужно заметить, что обыденное сознание (как и любое другое) действительно не может обходить вниманием всеобщее единство бытия и мышления (иначе оно не было бы всеобщим). Однако, форма постижения этого содержания в обыденном сознании не соответствует всеобщему содержанию, поэтому человек, не исследовавший всего процесса становления философской мысли, высказывает лишь фрагментарные, несистематические мысли, которые даже в случае их истинности остаются принимаемыми на веру положениями или частными мнениями. Обыденное сознание склонно к теоретизированию не только потому что нуждается в целостности, но еще и потому, что практическое есть лишь реализация теории. Кроме того, как только профессиональная философия фактически отказалась от построения всеобщих систем, эту функцию взяло на себя сознание обыденное. Обыденное параллельно с научно-рефлективным перераспределяют функции: если наука не берет на себя критерий объективности и достоверности, их берет на себя субъективность в форме здравого смысла. Признавать чистоту архаичного обыденного сознания еще не значит признавать ценности дикаря. «Сохранная» функция

обыденного сознания даже в современную эпоху заставляет его использовать проверенные тысячелетиями стратегии: мифы и веру. Кроме того, утрата обществом в полном смысле этого слова, его телесного единства заставляет обыденное сознание искать это единство. Обыденное сознание обеспечивает выживаемость людей, а значит содержит в себе существенные моменты истины.

Обыденное сознание не чуждо теоретизирования на тему мировоззренческих, смыслополагающих, ценностно-нравственных вопросов, которые и выполняют функцию систематизации всего частного опыта. Согласно В.П.Горану, «ценностное отношение - это такое субъект-объектное отношение, в котором главным выступает значимость объекта для субъекта с точки зрения потребностей, интересов, идеалов именно субъекта». Философия же, «хотя и связана теснейшим образом с мировоззрением, но есть и весьма поздний, а

главное - и специфический продукт общественного сознания даже в ее отношении к мировоззрению», мышление о мировоззрении и в этом смысле - метамировоззрение.

Обыденное сознание все реже рассматривается в противопоставлении научного - ненаучного. Общим местом стало рассматривать формы обыденного сознания в историческом контексте. Популярным в 20 веке было рассмотрение обыденного сознания в связи с обыденным языком, в котором проявляется изменчивость культурных традиций и способов мышления. По мнению А.Шухова «обыденному сознанию не свойственно прибегать к такому удлинению цепей категориальной редукции, которое присуще науке. В науке, например, в биологии, можно наблюдать длиннейшие последовательности категориальной редукции, вынуждающие вводить имена для ступеней подобной иерархии, подобно "род - отряд - класс - царство", что мы не смогли обнаружить в обыденном сознании. Для него характерна, как правило, трехэлементная схема, выделяющая предметный скелет уже на третьем этапе процесса категоризации и прерывание дальнейшего развития этого процесса». С точки зрения Б.В.Маркова «Смысл термина "обыденность" отсылает к другим горизонтам. Обыденность есть состояние, в котором человек пребывает независимо от течения времени. Говоря условно, это сфера сниженного бытия, лишенного метафизических оснований и трансцендентных глубин. Обыденность есть пространство самореализации практического разума и, что самое интересное, именно в этом пространстве складываются установки и нормативы культуры, морали, равно как и функционируют основные группы ценностей, в том числе и религиозных». Согласно Э.Кассиреру, «повседневное сознание в актах созерцания стоит гораздо ближе к действительному бытию, чем понятийное мышление. любое повседневное сознание (языковое, мифологическое, сознание в эпоху науки) является теоретически нагруженным и несет в себе символическую функцию. не бывает чистой данности сознания (на что претендует этот комплекс ощущений), наше восприятие уже всегда является теоретически нагруженным.».

Наиболее распространенной формой обыденного сознания является мнение. Мнения — суждения-аксиомы, формулируемые без доказательств. Такая форма не обязательно говорит о низком уровне знания и даже необязательно связана с теорией познания. Чаще всего

мнения относятся к практике, причем осуществляемой впервые, когда для абсолютной убежденности не хватает информации или чужого опыта. Суждения основанные на вере обладают несомненностью. Мнение предполагает нерефлектируемое сомнение. (По Канту, «сознательное признание чего-то истинным, недостаточное как с субъективной, так и с объективной стороны» в отличие от веры - «достаточной только с субъективной стороны» и знания - достаточного с обеих сторон). Но и мнения сами по себе тоже не являются строго принадлежащими исключительно обыденному сознанию.

Согласно Ю.А.Петрову, методология научного и обыденного существенно различается: «В процессе введения терминов особую роль играют определения, которые подразделяются на вербальные и остенсивные. В обыденном мышлении основную роль играют остенсивные определения значения (т.е. объема) терминов, которые даются на базе чувственных восприятий, в частности, с помощью примеров. В научном понимании главную роль играют вербальные определения смысла терминов, которые весьма часто именуют просто определениями. Вербальные определения определяемого смысла термина (т.е. понятия, выражаемого данным термином) есть

определения через указания смыслов определяющих терминов, уже известных и представляющих смысл определяемого термина». Однако, введение вербальных специализированных определений рискует либо впасть в бесконечный пргресс¹, либо они в конечном итоге опираются на круг в определении^[208][209] (как это часто бывает в энциклопедических словарях) или тавтологию. Рано или поздно приходится прекратить процесс вербальных определений, а «исходные термины теории должны быть определены либо остенсивно (в обыденном сознании), либо через термины, не принадлежащие данной теории, которые в конечном итоге все равно определяются использования любом этапе предметному опыту, постольку обыденное сознание никогда не преодолевается другими формами и не сводится к подчиненному положению.

остенсивно». Поскольку процесс введения и понятий не является линейно-поступательным и на мышления происходит возврат к чувственно-

Стихийно формирующееся массовое сознание раньше, тоньше и остроумнее схватывает реальность, чем профессиональная научно­теоретическая общественная мысль. (Чего стоят одни анекдоты). Но дело даже не в том, что мудрые наблюдения всегда имеют своего конкретного автора. Хотя остроумное схватывание сути момента первоначально принадлежит их авторам, однако именно в общественном обыденном сознании (быстрым распространением в нем) они приобретают характер «народной мудрости». Т.е. важно не авторство, а то, что в общественном сознании эта мудрость безошибочно распознается как истинная. Здесь представляется уместным привести четверостишье поэта А.Дементьева, хотя и написанное по другому поводу:

«Кто-то пусть гениально играет на скрипке, Но ведь песни берет он из вашей души... Пусть другой гениально играет на флейте, Но еще гениальнее слушали вы!»

Семантическое пространство обыденных и научных понятий пересекается, поэтому и лексикон в значительной степени совпадает, к тому же в широком смысле «метод проб и ошибок», интуиция, опора на традицию, преемственность являются общими и наиболее распространенными практиками в обеих формах сознания. Обе формы сознания в конечном итоге являются лишь функциональными стратегиями одного и того же сознания, со свойственными ему атрибутами. Современное сознание человека во всех своих формах реализует внутренние доминанты, сформировавшиеся более 300 лет назад и называемые антропоцентрическим субъект-объектным мышлением. Поэтому принципиально неисторичными представляются позиции авторов, которые утверждают, что «на уровне обыденного сознания и мифа нет гносеологического противопоставления объективного и субъективного». Независимо от политической, профессиональной сословной принадлежности и уровня образования современный человек считает истинным только то содержание, которое подвергнуто суду его собственной субъективности. Различны уровни этой достоверности, но сама достоверность в собственном мышлении является последним основанием и для позитивиста и для идеалиста, и для того, кто вообще ничего не слышал об этих понятиях. Собственное мышление в этом случае выступает как только самостоятельное, формально свободное.

Однако мышление является не тем основанием, которое довольствуется суждениями о собственном личном опыте и считает возмутительным ограничением своей свободы, если кто-либо посягает на его право выносить суждение обо всем мире, формировать собственное представление. Это мышление не только представляет, но и преобразует мир согласно собственному представлению о назначении предметов в этом мире, лишь бы это изменение мира не посягало на установленные обществом ограничения. Это и есть субстанциальное мышление на уровне обыденного самосознания. Субстанциальная свобода мышления не ограничивается и этой произвольной деятельностью. Представляющий субъект с необязательно более высокой формой мышления вполне свободен в том, чтобы представлять и более общее содержание: в чем состоят интересы и назначение общественных групп, партий, сословий и всего государства. Претензия такого самопредставительства может расширяться и далее - для духа нет временных и пространственных границ. Если можно представлять и реализовывать интересы народов, человечества, цивилизации, почему бы ни определять назначение и самой природы. Тогда субъект уже не просто представляет в своем сознании, он самоуполномачивает себя, выступает полномочным представителем всего бытия, основанием, субстанцией бытия, определяя место и функцию в бытии всего сущего, а при необходимости и исправляя сущее согласно собственному представлению о его истине.

Если подобная претензия на неограниченную самодостаточность субстанциального субъекта в осуществлении своего свободного самоутверждения покажется преувеличением, и даже некоторого рода исключением, то представляется достаточным обратить внимание, на уже безымянные фразы, ставшие совершенно естественными благодаря средствам массовой информации для миллиардов! людей. Начиная с лозунга К.Маркса о задаче изменения мира (правда, он мир стремился сделать философским), до высказываний самых современных представителей народов и демократии, объявляющих о своей ответственности за судьбы демократии, мира, окружающей среды, формирование идеалов и ценностей всего прогрессивного человечества, которые им известны, - все это этапы тотатального воцарения преобразующего мир свободного субстанциального мышления. А когда в 2002г. в своей поездке по странам Прибалтики Римский Папа Иоанн Павел 2 на весь

мир огласил тезис о том, что только наша активная и мощная коллективная воля способна избавить мир от ужасов терроризма (не бог, не слово Христово), то невольно вспомнился Ф. Ницше, кажется действительно «Бог мертв». Религия сама стала частью субстанциального субъекта.

В нынешнюю эпоху, как и 400 лет назад, общественное сознание в целом и гуманитарное знание в частности столкнулось с духовной ситуацией, когда мыслящий дух перестал быть в мире с самим собой, лишился прочной точки опоры, оказался в состоянии гегелевского определения "несчастного сознания". Человек, с одной стороны, получает простор для движения, но с другой стороны, лишается объективного основания своего существования (в связи с чем популярным остается так называемый "новый основной вопрос философии", вопрошающий о смысле жизни человека, о его истоках). Как и 400 лет назад, человеческая мысль пытается найти выход из бесконечного обусловливания одних причин другими в некотором прочном фундаменте, на который можно опереться, и, оттолкнувшись от которого, начать свое осознанное поступательное развитие.

Мировоззренческий кризис, с одной стороны, и свобода определять все согласно собственному представлению субъекта, с другой, порождают необходимость объективных, предельных теоретико-познавательных оснований для этого процесса, потребность в таких основаниях актуальна и для историко­философских исследований. Сейчас, так же как и в новое время, достижение прочного объективного основания человеком упирается в проблему метода и критического осмысления чужого опыта независимо от степени специализированности сознания. 17 век

знаменовал собой зарождение современного новоевропейского типа мышления, объясняющего мир из его собственного основания, самоутверждающего человека как свободную личность, претендующего на статус автономного субъекта всех своих практических предприятий и научно-исследовательских программ. В развивающейся тенденции свободомыслия сама по себе человеческая личность была осознана в качестве наиболее достоверного субъекта познания, освобождающее само себя мышление приобрело статус субстанции и субъекта.

Свободное самосознание отмечено скептическим сомнением, словно «каиновой печатью», так как лишено иной опоры и критерия,

кроме себя. Мы, наше мышление единственный критерий того, в чем сущность и природа вещей. Начиная познание, мы берем на себя право определять существо и назначение вещей, при этом одновременно выступаем и как само бытие, и как его самопознание, самоопределение, изменение. Мы выступаем сначала как гносеологическое основание самого бытия, а затем и как его собственное онтологическое основание, являясь и бытием и его становлением, и субстанцией и субъектом. Определив природное назначение вещей, их место в системе природы мы одновременно сами устанавливаем место этим вещам в создаваемой нами системе культуры. Практический разум обыденного сознания претендует сам быть бытием и его сущностью, определять судьбу человека и всего остального в мире. Философия превращается в метафизику практического экзистенциального разума, которому на самом деле нет дела до чувственного богатства отдельной личности. ХХ век в этом отношении был скорее абстрактным, «зряшным» отрицанием совести и морали, а не снятием. А в силу односторонней отрицательности чувственного, и рациональный момент мышления был лишь рассудочной односторонностью: внешним связыванием содержания, подчинением особенному содержанию, но с амбициями на «всеобщее».

Представленный обзор проблемы далеко не является исчерпывающим и может лишь рассматриваться как приглашение к дальнейшему исследованию. Одним и традиционных аспектов философского мышления всегда было аристотелевское «удивление», предостерегающее от однобокого мышления, когда, на первый взгляд, простое положение дел, при ближайшем рассмотрении оказывается скоплением множества тонкостей и неувязок. В качестве возможного продолжения анализа обыденного сознания может оказаться эвристически продуктивным и учет модальностей. Если рассматривать обыденное сознание как процесс осознания определенного содержания, а не как форму мысли: обыденное (обычное) противостоит необычному, тому что вызывает удивление. Удивление относят к тому, что не считают возможным. То что может быть - неудивительно. То есть допустимо различие в соответствии с категориями модальности: возможность, вероятность. В качестве необычности, необыденности может выступать и игровой момент сознания, игровые практики и т.д. В.Г.Федотова обращает внимание

на то,

что антитезой обыденного сознания,

знания является не

столько научное, но прежде всего революционное, чрезвычайное.

Согласно И.Т.Касавину, ситуация обезличивания человека, (М.Хайдеггер называл его «das Man - символа повседневности, в которой теряется личность Из того же ряда явлений и сидение у окна, телевизор, радио, газеты, долгие телефонные разговоры. В них рефлексия вырождается в скольжение по поверхности, банализацию, профанацию предмета, создающие некоторую видимость его мыслительного освоения, которая призвана создать иллюзию знакомства с ним и известного превосходства над ним. Это - эрзац, инобытие научно-философской рефлексии, которая в отличие от повседневности специально культивирует рационально-критические

стандарты»^[210]) в обыденности современного мира вызывает крайние защитные реакции от «не высовываться ни при каких обстоятельствах», до «крайнего экстрима», а иногда и экстримизма.

«Динамичность общественных процессов, резко возросшая мобильность человека постоянно ставят его перед лицом новых и неожиданных обстоятельств. Это реалии наших дней, становящиеся фактом обыденного сознания благодаря тем же масс-медиа. В этих условиях человек утрачивает всякое ощущение собственной стабильности и критерии нормальности происходящего в мире;

всякая переживаемая им стандартная, нормальная ситуация может в любой момент трансформироваться в пограничную или экстремальную. Если в классическом образе жизненного мира риск выступал в качестве аномалии, то сегодня риск оказывается вполне повседневным, повторяющимся, обычным явлением человеческой жизни. Риск как неизбежная составляющая деятельности, общения, поведения и сознания входит в неклассическую структуру жизненного мира, в котором это стимулирует развитие противоположной тенденции - усиление тяги к традиционным ценностям (дом, семья, нация, религия, патерналистское государство). Современный человек в условиях гиперкоммуникации и нестабильности парадоксальным образом остро ощущает одиночество в толпе и рутинность бытия. Альтернативой, призванной вытащить его за волосы из болота повседневности, выступает, помимо прочего, феномен, обозначаемый жаргонным словечком «экстрим». Он очерчивает область жизненного мира при посредстве

Танатоса (З. Фрейд), агрессивного стремления познать границы своих возможностей, пределы социально дозволенного. Нарушение закона, супружеская измена, спорт, наркотики, попытка суицида - неполный список разнообразных испытаний, которые, будучи плотно включены в повседневность, явно прерывают её мирное течение на какое-то время. эта повседневность иного, паранормального плана. Ей соответствуют изменённые (страстями повышенного накала, аффектами, либо, напротив, сниженными настроениями, депрессиями, неврозами и психозами) формы сознания. И хотя структуры жизненного мира функционируют во многом нерефлексивно, их содержательное различие столь велико, что уже не обеспечивает беспроблемного понимания людей разных культур и эпох. Одновременно в жизненном мире стираются те различия (национальные, языковые, сословные), которые ранее препятствовали пониманию, и обеспечиваются определенные условия диалога культур. Таким образом, в условиях техногенной цивилизации осуществляют себя две внутренне противоречивые тенденции. Прежде всего, происходит онаучивание и технизация жизненного мира, отчасти чреватые утратой ряда жизненных смыслов. Одновременно гуманизация и антропологизация науки оказываются оборотной стороной ее вульгаризации и снижения креативных потенций. При этом мир науки и жизненный мир человека уже не просто разводятся на разные полюса. Это полюса, между которыми осуществляется постоянный обмен смыслами; это инстанции, существование которых обеспечивает как динамику культуры, так и напряженность философского дискурса»^[211].

В современной духовной ситуации, представляющей собой смесь несоединимого произошло то же, что произошло в начале 20 века. Как позитивистский оптимизм привел к вытеснению субстанциального, неизменного функциональным и субъективным, так теперь сакральное вытеснено профанным. На самом деле в начале 20 века не произошло действительное поглощение или растворение субстанциального в функциональном. Просто место

субстанциального заняла человеческая субъективность, которая и стала считать себя последней инстанцией. То же самое происходит в

начале 21 века, когда профанное возвело себя в ранг сакрального^[212]. Причем абсолютное право на «присвоение» статуса сакрального принадлежит власти. Это сакральное уже не является трансцендентным, оно «поднято на пьедестал» из мирского, обыденного. Его запредельный характер может быть теперь достигнут лишь искусственным нагромождением барьеров к достижению того, что теперь считается сакральным. Это современная форма отчуждения. Искусственная мифологизация и «правовые», «формальные» инструменты - единственная возможность скрыть по сути обыденный характер тех ценностей, которые «объявлены» сакральными. Обыденное сознание все больше становится неразличенным, синкретичным, что говорит о его сходстве с мифологическим общественным сознанием. Укрепить этот синкретизм призваны всевозможные методы и технологии обработки сознания, убеждающие в относительности и отсутствии принципиальных различий между обыденным и сакральным.

Социолог Карл Манхейм писал: «Чем более

индивидуализированы люди, тем труднее достичь идентификации». Эту фразу можно переформулировать так: чем уверенее самоидентификация человека, тем менее значимой для него является идентификация обыденного сонания с социальной группой и культурными стереотипами.