Обыденное сознание и искусство

Установки обыденного сознания на практический опыт и чувственно-образное восприятие мира оказываются сущностными и для художественного опыта. Хотя исследования по этому аспекту единичны.

Одним из таких является монография С.Б. Кожаевой,^[176]^[177]посвященная исследованию обыденного сознания в музыкальной традиции. «Знание механизмов обыденного сознания не только «помогает увидеть, как мировоззренческих идеалов процесс воплощается в художественной сфере проявляется на двух уровнях: генетическом (или онтологическом), как «первичная среда обитания человека» - определенные жизненные события, явления действительности - и функциональном - как «особый тип отношения к действительности», в котором мир предстает как нечто освоенное. В культуре повседневности - обыденном - этот тип отношения к действительности проявляется в этикете, бытующих формах словесных формул, звучаний - расхожей художественной практике и стереотипах долженствования. В произведениях искусства эти проявления «обыденного», преобразованные в художественные образы, могут быть истолкованы в самом широком спектре эстетических категорий, от идеального, возвышенного до низменного и безобразного.

происходит формирование новых и норм», но и проследить, как этот искусстве. Обыденное сознание в

Генетический уровень воплощения «обыденного» в искусстве проявляется в воссоздании «естественного» языка - линейной перспективы и анатомически точных пропорций в изобразительном искусстве, использовании подчеркнутых «прозаизмов» в выборе ситуаций и опоре на разговорные формулы в литературе и поэзии. Здесь мы вступаем в область функционального проявления обыденного как отношения к конкретным явлениям действительности. Являющиеся «материалом» и свидетельствующие об отношении людей к жизненным событиям, обыденные представления конкретизируют художественные образы, наполняя их жизненной достоверностью и эмоциональной подлинностью.

Романсные интонации в музыке Чайковского - проявление непосредственности («естественности»), интимно-личностного начала; у Стравинского в «Мавре» «маска», воссоздающая поэтику лубка, игра в «обыденное»; у Шостаковича в партии Сергея в «Леди Макбет Мценского уезда» - музыкальный символ пошлости. Изменение представления о естественном в этих примерах связано с процессом «оповседневнивания» романсовой интонации в музыкальной культуре конца XIX - первой половины XX века и отражает изменение содержания обыденного, «которое почти

неуловимо, так как меняется, отражая изменения действительности».

Способность обыденных представлений «моделировать» не только предметы, но и отношение к ним человека, служить носителями ценностных ориентиров отмечает и С.Раппопорт^[178]. Ценностные значения обыденных представлений ученый рассматривает как «свойство, сближающее обыденные и художественные представления. Неповторимо своеобразный облик художественной структуры обыденного в каждом историческом

периоде развития культуры во многом определятся сочетанием личного и коллективного начал в обыденном опыте. Связанное с общинным типом сознания, обыденное существует в архетипических формах народных верований, обычаев, пословиц и поговорок, фольклора. Такой тип обыденного опыта тесно соприкасается с мифологическим сознанием». Как замечает А.Лосев: «Все виды нашего обыденного опыта - мифичны, и от того, что обычно называют мифом, они отличаются, может быть, несколько меньшей яркостью и меньшим интересом». Личностное начало растворяется в коллективном, сливаясь с ним. Явления действительности в обыденном опыте «выступают как данность, очевидность, не вызывающая сомнений». Связь понятия «обыденное» как одного из проявлений религиозного сознания, опирающегося на чувственнопрактический опыт, реализованный в художественных формах, с кругом эстетических категорий еще более сложная. Не случайно вопрос о корректности применения термина «эстетика» по отношению к культовым художественным формам до настоящего времени является дискуссионным».

«Обыденное сознание всегда дополнялось «потусторонними» реальностями, и множество населяющих их разнообразных существ всегда сопровождало человечество. Естественно, что эти существа создавались культурой не в качестве совершенно иного, но, напротив, всегда были по сути антропоморфны и, появляясь в результате проекции, символизировали те или иные грани «человеческого», служили для проверки человеком своей сущности и образа своего мира. Но искусство не сразу пришло к идее прямого взаимодействия обыденного и сказочного для лучшего познания этого «обыденного»»^[179].

«Духовное преодоление повседневности индивидуализировано. Повседневность рутинна и безлична. Она может разнообразиться внешними событиями. Один из способов ухода от повседневности заключается в организации или провоцировании событий, желательно ярких, наполненных острыми ощущениями. Чем больше внешних событий увлекает человека, тем более индивидуализировано его бытие. Человек деперсонифицируется в событиях, которые по своему содержанию и пружинам развития внешни по отношению к нему. Без индивидуализации человеком собственной жизни

невозможно одухотворение. Неправильным было бы понимать это утверждение в духе индивидуализма. Творческая самореализация личности и ее духовное возвышение невозможны на пути простого подражания, пусть даже самым высоким образцам... Преодоление природного, обыденного действительно может быть выражением духовности, если не принимает формы «ухода» — эскапизма. В продолжительном или последовательном эскапизме человек не одухотворяется, более того, легко утрачивает собственную одухотворенность. Эстетическое уклонение от реальности в этическом плане означает отказ от обязанности. Хотя в той мере, в какой духовное инобытийно повседневному, иноположенность может рождать иллюзию духовности, восприниматься и пониматься как выражение духовности. Обыденное же сознание чувствует общие моменты в наслаждении и творчестве. Поэтому творчество понимается им в первую очередь как один из путей к наслаждению, возможно наиболее возвышенный.

В еще большей степени это характерно для молодежного и богемного сознания, потому творчество становится предметом спекуляции. Оно мифологизируется массовым сознанием и получает гедонические и потребительские интерпретации. Творчество, конечно, предполагает свободу, — обыденное сознание связывает творческие профессии лишь с расширенным досугом, с предоставленностью самому себе. Творчество представляет собой спонтанную игру духовных сил и способностей; — обыденное сознание в этом находит только самопроизвольность деятельности. Творческие достижения иногда высоко оцениваются и пользуются особым признанием в общественном мнении, — обыденное сознание здесь видит именно возможность высоких гонораров и обретения славы. Обыденное сознание не обращает внимание на то, что творчество требует от творца высокой самодисциплины и постоянной жертвенности. Творчество изливается в мир, творец принимает на себя трагическую судьбу мира, — но это в творчестве сокрыто от обыденного сознания. Как бы ни трактовалось творчество, его нельзя понять «со стороны». Оно загадочно и раскрывается только во внутреннем опыте. А это опыт духовного томления, горения, самоотдачи, опыт восторга от сделанного открытия, ощущения полноты и (пусть минутного, а нередко и просто кажущегося) совершенства собственного существования именно как личностного. Творчество приносит

высокое наслаждение. И в этом оно прямо сопряжено с гедоническим

1 опытом».

8.3.

<< | >>

↑

Источник: Богданов В.В.. Экзистенциальный характер обыденного сознания человека в информационную эпоху Учебное пособие. - Таганрог: Издательство ТТИ ЮФУ,2007. - 221с.. 2007

Еще по теме Обыденное сознание и искусство:

- Логика - Основы философии - Социальная философия - Философия науки и техники -