8.1. Обыденное сознание, мифология, религия

Общим местом в культурологических и философских исследованиях архаичных периодов человеческой истории является вывод о неразличенном, синкретическом характере общественного сознания культур, предшествующих «осевому времени».

На даный момент нет сколько-нибудь достоверных прямых свидетельств того, насколько достижимо было в архаическом сознании отчетливое различение естественного и сверхъестественного^[172], что позволяет исследователям делать вывод о том, что религия, понимаемая как вера в сверхъестественное, является достаточно поздним продуктом обыденного общественного сознания. Религия принципиально связана с наличием характерного «удвоения» мира на «земное и неземное», с которого можно собственно говорить и о «специализации» форм общественного сознания, каждой из которых присуща «специфическая» перспектива видения единого бытия. Сознание же, для которого все естественно (колдуны, духи и т.д.), не нуждается ни в самом понятии естества, ни, тем более, в понятии сверхъестественного. Таково мифотворчество.

Мифологическое мышление исконно синкретично,

непосредственно и едино, а потому по этой своей особенности совпадает с архаичным столь же неразличенным обыденным сознанием, и, следовательно, является фундаментальным свойством

обыденного человеческого сознания. Исторически оно формируется, согласно концепции А.Ф.Лосева, как универсальный механизм осмысления мира в условиях общинно-родовой организации жизни.

Представляется вполне обоснованным и известное в философии положение о таких особенностях архаического сознания как отождествление общинно-родовых отношений с природными и преобладание коллективных представлений в индивидуальном мышлении. «Миф рождается в таком сознании как запечатленный и воспроизводящийся момент недифференцированного бытия». (Исследователями особо подчеркивается неоправданность сведения мифологии исключительно к ментальным образам и вербальным средствам их выражения, когда деятельная сторона жизни человека рассматривается как нечто отдельное, рядоположенное мифу, хотя и связанное с ним (через ритуал, например). В том, очевидно, и особенность неразличенного архаического обыденного сознания, что мысль и поступок, слово и действие не дифференцированы, а потому и деятельность людей еще слита с мифологическими представлениями, образами мира. Мифологическое сознание не имеет нужды различать не только практическое с теоретическим, но даже видеть разницу между словом и делом. Так что не так уж было и важно, что «в начале было слово».

Функции и свойства мифологического сознания исследователями трактовались неоднозначно. В теориях символизма - миф - неосознанное одушевление, олицетворение и образное представление. Рационалисты видят в мифе - примитивную форму рефлексии над проблемами и причинами явлений (Г.Спенсер). Фрейдизм рассматривает миф как «фантастическое порождение и переосмысление подавленных подсознательных сексуальных влечений человека». Социологически ориентированные теории рассматривают миф как обоснование, оправдание социальной практики и метод социализации (Б.Малиновский).

выступает антиподом индивидуалистской рефлексии. Но по ценностной ориентации сознания мифологическое (позже идеологемы) и философская рефлексия - равнозначимы, хотя и представляют собой принципиально разные процессы и возникают в

жизненно важной для человека о требующей разрешения тайны. Эта

проблематичности и парадоксальности рефлексии. Если сакральность противостоит профанному на уровне созерцания как первой

парадоксальность и теоретическая проблематичность противостояли

уже на почве дискурсивного мышления: как ясное и очевидное против противоречивого, неоднозначного. Уже в мифе действуют скрытые силы, отличные от тех, которые можно наблюдать на поверхности. Хотя между первой и второй ступенью революция, необъяснимая плавным переходом. Разрыв с мифом - это переход от обязательного к необязательному для массового сознания. Сама эта необязательность пока в отношении логических дедукций (а не правил логики или обществ норм) становится нормой общественного сознания. Это труднообъясненный скачок в сознании и есть то, что они называли «греческим чудом», хотя всеми признается что предпосылки для него были в предыдущих культурах и формах мифологического сознания (элементы диалектики и изменчивости наряду с вневременностью мифа), но указать необходимые и достаточные причину этого преобразования берутся немногие». Исследователи античности соглашаются с неразличенностью античного сознания, однако внутри этой целостности уже складывались будущие оппозиционные формы.

Традиционно к предикатам мифологического сознания относят анимизм, фетишизм, тотемизм, магический характер. Чаще всего исследователи древних культур именно магию считали достаточным основанием, позволяющим отличать мифологическое сознание от религиозного культа, т.к. магии не свойственна вера в сверхъестественное (магия акцентируется на непосредственности воздействия, усмотрения, которые для нее вполне естественны). Эти органичные компоненты единой мифо-ритуальной культуры проявлялись в целостных структурах верований (не религий) и

соответствующей предметной деятельности. Глобальное

мифологическое творчество относят уже к культуре поздней первобытности, а наиболее развитых форм мифология достигла в цивилизациях Древнего мира. Мифологически ориентированное обыденное мышление, согласно фундаментальному исследованию Л.Леви-Брюля «без всяких затруднений допускает, что одно и то же существо может в одно и то же время пребывать в двух или нескольких местах. Оно обнаруживает полное безразличие к противоречиям, которых не терпит наш разум. Для первобытного человека изображение живого существа представляет смешение признаков, называемых нами объективными, и мистических свойств. Изображение так же живет, так же может быть благодатным или страшным, как и воспроизводимое и сходное с ним существо, которое замещается изображением. Первобытные люди рассматривают свои имена как нечто конкретное, реальное и часто священное»¹. Такое мышление автор называл пралогическим. При этом автор предостерегал понимать его так, что это мышление является ранним этапом, предшествующим появлению логического мышления. Исследователь не нашел ни одного свидетельства о том, что вообще когда-либо такое мышление существовало или могло бы существовать. Такое мышление ни антилогично, ни алогично, ни склонно произвольно впадать в противоречия, оно просто «не думает о том, чтобы избегать противоречий», относится к ним с безразличием.

Однако, по мнению автора, это не значит, что такое мышление является характерным только для архаичного мышления: «Можно, с полным правом утверждать обратное, и что касается меня, то я всегда имел это в виду.

что элементы мифологического пралогического сознания, согласно Леви-Брюлю, могут встречаться и сейчас (в основе своей современное обыденное сознание, согласно автору, все же принципиально иное), сколько признание возможности параллелизма двух взаимоисключающих стратегий в рамках одного обыденного (здесь: коллективного, общественного) сознания.

Начиная с «осевого времени» можно говорить о постепенном разграничении мирского (природного и человеческого) и сакрального, переводя последнее в сферу трансцендентного. Утверждается идея особой мистической связи земного и неземного, понимаемого уже как сверхъестественное, т. е. религия. Однако и в последующих процессах цивилизационного развития, как отмечают не только философы и историки культуры, но и социологи и психологи, мифо-ритуальное сознание воспроизводится в поздних состояниях социума как своего рода константная величина.

Более того, религия вообще не является естественным продуктом или результатом эволюции мифологии. Современные исследования скорее говорят о религиозной форме как смещении мировоззренческих акцентов в сознании общественного субъекта, который одновременно остается и носителем мифотворчества. Причины такого смещения относятся к изменениям в отношениях субъекта, они носят конкретно-исторический характер. Однако, религиозное сознание даже в самых развитых своих формах постоянно практикует мифотворчество. Мифологические вкрапления

в логико-понятийные парадигмы религиозных обеспечиваются сохранением в повседневном бытии циклического уклада жизни и «обыденно-родовых (А.Ф.

доктрин

верующих интуиций» из мифо-

Таким образом, мифологическая и религиозная формы общественного сознания являлись лишь двумя наиболее распространенными мировоззренческими стратегиями обыденного сознания. (Здесь только не следует отождествлять религию с

теологией, которая хотя и содержательно близка религии, но по форме относится к совершенно другому полюсу общественного сознания). До сих пор обыденное сознание руководствуется этими стратегиями для осмысления мира, в качестве способа социальной самоидентификации, социализации и в качестве средства психологической адаптации. Однако, еще раз обратим внимание, что мифологическое и религиозное не самостоятельные формы общественного сознания наряду с обыденным сознанием, а две стратегические формы самого обыденного сознания.

Секуляризация повлекла значительное ослабление роли религии в жизни общества в целом и значительно сократила влияние на личностные духовно-нравственные мотивации верующего Но будучи практичной, по сути религиозное сознание быстро навыками терпимого отношения к

своей обыденной адаптировалось и светским ценностям,

стратегией, обогатилось признанием

религиозного плюрализма и свободы вероисповедания, при этом существенно переквалифицировавшись на принцип практической полезности обществу (помощь в борьбе с социальными пороками, патриотическое воспитание и т.д.) сохраняя за собой практически монопольно главную маркетинговую идею - репутацию хранителя и источника нравственных ценностей, совести, стабильности,

непосредственной истины. Однако, сохранение жизнеспособности религиозного сознания мы бы объяснили не столько ее конформизмом или каким-либо другим качеством, а спецификой обыденного сознания, которое всегда консервативно и направлено на устойчивость, а потому пользуется любыми стратегиями, которые эту устойчивость способны предоставить. Если в тот или иной момент в какой-либо культуре возрождается повышенный интерес к религии, мы бы объяснили это тем, что другие стратегии, имеющиеся в наличии в общественном сознании, в данный момент этой устойчивости обыденному сознанию предоставить не могут. Тогда обыденное сознание и использует самые древние и проверенные свои стратегии: социальную мифологию и религию.

В обыденном сознании возникает (или кажется таковым) ощущение устойчивости, опирающееся на представления об укорененности человека в субъективно значимую почву природы, семьи, нации, религиозного сообщества и пр. Это стабилизирующее начало противостоит разнонаправленным влияниям теоретических систем и идеологии.

Социальная же мифология в повседневном «жизненном мире» создает единое пространство понимания, диалога адаптации, социализации, самоидентификации, выступает одним из средств достижения равновесия между индивидуальным и общественным, создает образ востребованности, включенности в целое, иначе говоря «переводит «хаос» окружающей жизни в «космос», пусть и воображаемого, но для субъекта мифотворчества достоверного общественного устройства. Простота и схематизм мифа обеспечивают ясность, предсказуемость, психологический комфорт, ощущение полноты и цельности. Постоянная востребованность компенсирующих факторов в обыденно-повседневной жизни превращает мифотворчество в константное средство социальной адаптации, значение которого тем выше, чем более сложной и противоречивой оказывается социальная реальность. Этим сейчас благополучно пользуются политики»^[175]. Эффективность

мифологических стратегий позволила некоторым исследователям даже сделать вывод об умышленном, искусственном происхождении мифологического сознания. В концепциях Ж.Сореля, Р. Барта и др. мифологическое сознание является продуктом целенаправленной селекции, неким «Левиафаном», созданным людьми в качестве орудия манипуляции общественным сознанием. И хотя сейчас мифотворчество действительно может по воле авторов искусственно активизироваться, однако, мы не нашли ни одного основания в работах исследователей утверждать о его искусственном генезисе «на заре» человечества. Гораздо больший успех может представлять дальнейший поиск генезисных оснований мифа в коллективном бессознательном.

Но независимо от причин происхождения мифа степень его использования зависит от конкретной социально-культурной ситуации и доминирующих в обыденном сознании тенденций. Мифы действительно эффективно создают иллюзии в неспециализированном сознании, но и высокий профессионализм в одной области не оберегает от наивности в других. При этом постулируя всеобщность, скажем мифотворческой стратегии, представляется неоправданным возводить во всеобщность и тактические приемы мифологии, как, например, использование в обыденном сознании механизма «свой - чужой». Как правило, любое

политическое или иное мифотворчество политологи, психологи и философы не склонны оценивать однозначно негативно. Позитивные основания даже заведомого обмана обычно относят к сфере психологии и видят в них способ психологической защиты, имеющей целью сохранение устойчивого психического состояния (подобную ситуацию можно сравнить с обманутым супругом, который не желая терять «равновесия», предпочитает выслушать неправдоподобную оправдательную версию нежели откровенное признание). Поэтому не стоит торопиться наделять обыденное сознание отдельного человека или социума эпитетом «примитивности», «простоты», «глупости», так как за видимым согласием может стоять трезвая оценка ситуации, защитная реакция собственной идентичности и, как у поэта, «я сам обманываться рад». Тем самым мифологическая стратегия обыденного сознания оказывается не только вполне закономерной, но и функционально оправданной. Синкретизм обыденного сознания и образует его специфику, по крайней мере, выводы психологов 1

говорят в пользу этой версии.

8.2.