Обыденное сознание и наука

«Повседневное познание в чем-то похоже на науку, но в чем-то и отлично. Говорить о рождении науки можно тогда, когда здравый смысл, обыденное сознание преодолеваются, исчерпывают себя, и разум высвобождается из-под власти привычки, утилитарно­рассудочного мышления, переходя к объективному и беспристрастному анализу и синтезу.

смысла: в жизни ему соответствует стремление к чистоте, порядку, удобству расположения вещей»¹.

«Особенностью современного обыденного сознания выступает паранаучная символика страха. Материал для последнего черпается в науке, которая рассматривается как причина страха или, что почти одно и то же, как источник информации о нем. Невидимая радиоактивность вошла в нашу жизнь в основном после Чернобыля, и индикаторы радиоактивности повседневно используются отныне при покупке как клюквы на рынке, так и пиломатериалов для строительства дачи. Страх перед СПИДом или холестерином расслаивает общество, входя в повседневность значительной его части. И здесь же двойственность, которой оказывается чревата как неумеренность в сексе, так и неумеренность в пище, заставляет обращать внимание на конфликт повседневного сознания с наукой. Еще вчера вполне невинное удовольствие сегодня проблематизируется.

«Человеческое знание во всех отношениях, особенно если рассматривать его структуру и процесс возникновения, представляет собой многоплановое явление. Это становится очевидным, если отойти от традиционного для гносеологии подхода выбирать в качестве ее объекта изучения только объективированное знание, да еще сводя последнее к научному. Впрочем, в последнее время применительно именно к научному познанию с учетом уровней его субъективной организации (личность — научное сообщество — общество - человечество) производится более детальная классификация знания соответственно на личностное, парадигмальное, объективированное и транссубъективное. Но особенно содержательно непосредственное бытие знания, составляя единство логических элементов с психологическими актами субъекта

познания. Если истина в какой-то степени «свободна» от эмоциональных переживаний, является в знании как бы идеальным фоном, то знание невозможно без таких компонентов, которые обеспечивают ему более эффективные, чем у истины, практическую, ценностную, регулирующую и другие функции. Эта мысль содержится во многих историко-философских концепциям, в которых даны примеры прямого свидетельства различия истины и знания. Именно при сопоставлении истины с личностным знанием можно высветить действительные достоинства, отличительные признаки знания вообще. Нельзя смешивать личное и личностное знание, это не одно и то же. Личные — все знания, накопленные индивидом в течение его жизни, личностные — ставшие для него внутренними органически вплетенные в духовность человека личные знания.

познания, различение первичного и повторного вариантов,

акцентированное внимание на повторном»^[187].

«Как писали представители школы социологии знания, реальность повседневной жизни есть реальность упорядоченная. Ее феномены уже систематизированы в образцах, которые кажутся независимыми от субъективного понимания и которые налагаются на него. Язык, используемый в повседневной жизни, постоянно предоставляет необходимые объективации и устанавливает порядок, в рамках которого приобретают смысл и значение и эти объективации, и сама повседневная жизнь. Реальность повседневной жизни представляется как интерсубъективный мир, который разделяется с другими людьми. Именно благодаря интерсубъективности повседневная жизнь резко отличается от других осознаваемых человеком реальностей. «Повседневное знание — это знание, которое разделяется с другими людьми в привычной самоочевидной обыденности повседневной жизни. Значительная часть социального запаса знания представляет собой рецепты решения повседневных проблем. Обычно человек мало заинтересован

в том, чтобы выходить за рамки этого практически необходимого знания, посредством которого можно решать его проблемы. Социальный запас знания дифференцирует реальность по степени знакомства. Он дает сложную и подробную информацию о тех секторах повседневной жизни, с которыми часто сталкиваются, и гораздо более общую и неточную — об удаленных секторах. Так, знание собственной профессии и ее мира — очень специальное, глубокое и полное, тогда как о профессиональных мирах других людей знание довольно поверхностно.

Некоторым преувеличением воможностей обыденного сонания представляется позиция С.Г.Кара-Мурзы: «Принимать

политические решения должен человек, обладающий именно обыденным сознанием, а не ученый. Обыденное сознание целостно, оно воспринимает реальность со всеми ее неформализуемыми и неизмерямыми сторонами, в том числе неприятными. Ученый же моделирует реальность, отвлекается от факторов, второстепенных с точки зрения процесса познания, но важных с точки зрения решения проблем. В процессе такого моделирования он часто «забывает про овраги» - отщепляет от создаваемой в воображении модели неприятные стороны реальности (впадает в аутизм, о котором говорилось в главе 8) деятельность «кухарки» сопряжена с любовью, она вся пронизана нравственными ценностями. «Ученый» же по определению должен быть беспристрастным и объективным, его решения свободны от моральных ценностей. Потому-то в западной социальной философии общепринято, что ученый по своему типу мышления не должен быть политиком, его роль - быть экспертом. Все это - банальные, прекрасно известные философам вещи. Архитекторы перестройки совершенно сознательно их скрыли. В целом, эта акция по манипуляции сознанием удалась»^[188][189]. «Принимая во внимание тот факт, что свойство - признак понятия, можно утверждать, что

обыденное сознание менее категориально. Иными словами, каждая категория, переходя на уровень обыденного сознания, «расчленяется» на совокупность свойств. При этом «наивная картина участка мира может разительно отличаться от чисто логической, научной...» (Апресян, 1962). К примеру, я понимаю на уровне фактов, что США больше не враг России, что нет больше идеологических противоречий, но нет - на уровне эмоций не нравится мне Америка, и всё.

«Для того чтобы понять познание во всем разнообразии его форм и типов, необходимо изучать эти до-научные и вне-научные формы и типы знания. Самое важное при этом то, что научное знание не просто предполагает эти формы» но и взаимодействует с ними. Это было хорошо показано, в частности, при изучении обыденного языка в философии позднего Витгенштейна и его последователей. Напр., сама идентиикация предметов исследования в научной психологии предполагает обращение к тем явлениям, которые были выделены здравым смыслом и зафиксированы в обыденном языке: восприятие, мышление, воля, желание и т. д. То же самое в принципе относится и ко всем другим наукам о человеке: социологии, филологии и др. Подобные идеи развивал и Э. Гуссерль в своих поздних работах, когда он пытался показать, что ряд проблем в современной науке и европейской культуре являются следствием забвения факта укорененности исходных абстракций научного познания в обыденном «жизненном мире». Наука не обязана следовать тем разграничениям, которые осуществляет здравый смысл. Но она не может не считаться с ними. В этой связи взаимодействие обыденного и научного знания может быть уподоблено отношениям между разными познавательными традициями, которые взаимно критикуют друг друга и в этой критике

взаимно обогащаются (сегодня, напр., идет острая дискуссия по вопросу о том, насколько нужно учитывать данные «народной психологии», зафиксированные в обыденном языке, в когнитивной науке)»¹.

8.5.