Работы А. Жида о творчестве Ф.М. Достоевского: предвосхищение некоторых элементов поэтики полифонического романа

Начало XX века во Франции отмечено возрастанием интереса к проблемам лите­ратуры и дальнейшим поиском путей развития форм французского романа.

А.И. Владимирова видит причину этого явления в кризисе реализма и натурализ­ма: «Натурализм и его философская основа - позитивизм перестали, казалось, удовле­творять умы»^[247].

Л.Н. Токарев уточняет, что творческое участие в этом процессе принял и Андре Жид: «Так как он сознавал исчерпанность традиционных форм романа, Жид при­шел к концепции “чистого романа”, или “романа идей”»^[249]. Н.С. Бочкарева, И.В. Суслова по поводу создания романа идей конца XIX - начала XX века указывают на определяю­щее значение творчества Достоевского: «Определяющее значение имеет традиция Ф.М. Достоевского, которая проявляется на всех уровнях»^[250].

Рассмотрим подробнее восприятие творчества Достоевского Жидом. Первая ста­тья Андре Жида о Достоевском «Достоевский в его переписке» появилась в 1908 году. В ней он говорит о значимости творчества Достоевского не только для Франции, но и для всей Европы: «Это он, вершина ещё наполовину скрытая, таинственное звено цепи. От­

сюда берут начало несколько полноводных рек, из которых сегодня могут утолить жаж­ду новые европейцы»^[251]. Здесь же начинает развивать тему сложности восприятия твор­чества Достоевского его современниками во Франции. Позже он вернется к этой теме в статье «Будущее Европы» (1923). Здесь Жид снова говорит о том, что на адекватное вос­приятие русской литературы своим поколением у него мало надежды: «Поколение, к ко­торому я принадлежу, ничего не знало о том, что происходит за границей, и, не страдая от невежества, было готово прославлять себя за него.

Для Франции Жид стал первым настоящим ценителем и толкователем творчества Достоевского, в значительной мере разъяснившим французскому и, шире, западноевро­пейскому читателю многие тонкости поэтики, философии и психологии русского гения. Но хронологически первым откликом на творчество Достоевского во Франции была гла­ва книги Эжена Мельхиора де Вогюэ «Le roman russe» «Русский роман» (1886).

Именно с критического разбора работы Вогюэ в статье «Достоевский в его пере­писке» Жид начинает серию работ о Достоевском, сразу отметив как заслугу Вогюэ, так и пробелы в его оценке русского писателя. Жид пишет, что Вогюэ «сделал благородный жест, преподнеся Франции на серебряном блюде своего красноречия железные ключи от

русской литературы»^[254]. Одновременно Жид отмечает, что Вогюэ, по его собственным словам, «охватывает отчаяние, когда он пытается сделать мир Достоевского понятным нашему миру (миру французской культуры. - М.Д.)»^[255].

По мнению Жида, Вогюэ подчас преувеличивал значение одних и недопустимо снисходительно отзывался о других произведениях Достоевского: «Вогюэ останавливал­ся на “Преступлении и наказании”, убеждая читателя, вынужденного верить ему на сло­во, поскольку почти ничего больше не было тогда переведено, что “этой книгой заканчи­вается восхождение таланта Достоевского” , затем, после снисходительного пред­ставления “Идиота”, говорил о “Бесах” как о книге “запутанной, плохо выстроенной, часто смешной и полной апокалиптических теорий”, о “Дневнике писателя” как о “смутных гимнах, ускользающих от анализа, как если бы анализ противоречил им”.

Действительно, Вогюэ, например, поверхностно судит о завершающем всё творче­ство Достоевского выдающемся произведении: «Я не останавливаюсь на “Братьях Кара­мазовых”. По всеобщему признанию, мало кто из русских имел смелость дочитать до конца эту бесконечную историю»^[257]. Но Жид не точен, утверждая, что ко времени вы­хода книги Вогюэ почти ничего не было переведено из произведений Достоевского. В 1886 году во Франции завершался выпуск второго издания «Братьев Карамазовых», как отмечает А.А. Долинин, вызвавший отклик французских поэтов и драматургов Леконта де Лиля и Вилье де Лиль Адана^[258]. Многое из написанного Достоевским до этого романа уже появилось во французских переводах. Поэтому французский читатель имел возмож­ность судить о творчестве русского писателя без оглядки на отзыв Вогюэ. Во-первых, критика Жидом Вогюэ состоит в том, что Вогюэ указывает читателю лишь на три произ­

ведения: «Бедные люди», «Записки из мёртвого дома», «Преступление и наказание» как самые значимые. Во-вторых, Вогюэ даёт «несмотря на его очевидные добрые намерения, огорчительно урезанный, неполный и даже искажённый образ этого исключительного

259 гения»^[259].

Несмотря на то, что с момента выхода «Русского романа» прошло более 20 лет, Жид подчёркивает, что уровень восприятия творчества Достоевского во Франции мало изменился. Во Франции 1900-х гг. продолжало существовать несколько читательских кругов, различно относившихся к творчеству Достоевского, и Жид кратко, но точно ха­рактеризует их: «Если и сейчас Достоевский собирает своих читателей медленно и среди очень ограниченной элиты, если он отталкивает не только широкую полуобразованную публику, публику полусерьёзную, полублагожелательную, которая не достигла ничего, кроме драм Ибсена, но которая читала “Анну Каренину” и даже “Войну и мир”, - или другую, менее любезную публику, которая преклоняется перед “Заратустрой”, - несерь­ёзно было бы возлагать ответственность за это на господина де Вогюэ.

Далее следует анализ переписки Достоевского, который завершается выводом Жида, характеризующим писателя как человека противоположностей: Достоевский в ха­рактеристике Жида «консерватор, но не традиционалист; монархист, но демократ; хри­стианин, но не римский католик; либерал, но не “прогрессист”. Достоевский остаётся тем, кем не знают, как пользоваться. Каждый раз в нём находится нечто, чем недо­вольны»^[261]. Современный исследователь творчества Достоевского видит сложность восприятия Достоевского и в его «фантастическом» взгляде на реальность, по­скольку «слово “фантастический” употребляется Достоевским для обозначения духовных реалий»^[262].

259

260

261

262

Но ещё Жид писал о том, что причина проблемы восприятия Достоевского на За­паде заключается в сложности и многогранности идей и взглядов, которыми наполнены его произведения. Справедливости ради нужно отметить, что сложность творчества Дос­тоевского затрудняла его восприятие не только во Франции, но и в самой России: «В конце XIX века по статистическим данным земских библиотек самым читаемым писателем в России оказался Евгений Андреевич Салиас»^[263]. Например, «по дан­ным библиотеки им. А.С. Пушкина в Москве на книги Достоевского за год посту­пило 36 запросов, а на книги Салиаса 113 запросов» ^[264]. По уровню читательского интереса позади Салиаса, но далеко впереди Ф.М. Достоевского в то время были Н.В. Гоголь, Л.Н. Толстой, И.С. Тургенев.

Жид развивает мысль о сложности творчества Достоевского, утверждая, что для восприятия его французским читателем необходимо, чтобы писатель подробно излагал только одну идею: «Чтобы преуспеть, нужно показывать только одну идею. Недостаточ­но найти точную формулу; нужно, чтобы не было ничего, кроме неё. Публика должна знать, что следует ставить перед каждым именем, и не переносит, когда ей засоряют моз- ги»^[265].

И далее Жид уточняет: «Я не пытаюсь сейчас усложнить его доктрину; я хотел лишь указать, что она заключает в себе противоречия для западного сознания, мало при­вычного к желанию примирить противоположности»^[267].

Когда Жид указывает на привычку западного сознания избегать попытки прими­рения противоположностей, его точка зрения совпадает с мнением Достоевского, писав­шего о пристрастии французской критики к формулам, в рамки которых она пытается заключить, например, творчество Гюго.

Кроме упомянутых Жидом обстоятельств, связанных с психологией западного чи­тателя и затрудняющих восприятие творчества Достоевского во Франции, стоит указать и на качество переводов, иногда точных, но в иных случаях не вполне адекватных, о чём можно судить даже по переводам названий произведений. Например, неприемлем, с на­шей точки зрения, перевод названия рассказа «Мальчик у Христа на ёлке» как «Le Noel Russe» «Русское Рождество», Очень странно выглядит перевод названия рассказа «Крот­кая», сделанный транслитерацией «Krotkaia», несмотря на возможность точного перево­да (подробнее см. Приложение). В итоге Жид приводит высказывание Вогюэ, где тот формулирует духовное определение значимости Достоевского для русского сознания: «Как говорили о былых царях, что они “собирали” русскую землю, так этот властитель дум собрал русское сердце»^[268].

Вогюэ, будучи секретарём французского посольства, прожил в России семь лет, изучал русский язык, литературу, историю. Духовная атмосфера, в которой появились слова Вогюэ о писателе, «собравшем русское сердце», сформировалась и под влиянием того факта, что Вогюэ был женат на родственнице Михаила Анненкова, представителя старинного дворянского рода, один из близких родственников которого, декабрист Иван Анненков, был женат на француженке Жанне Полине Гёбль. Полина Гёбль поехала за

своим женихом в Сибирь и венчалась там «в церкви архангела Михаила города Читы»^[270]. По крещению Гёбль стала Прасковьей Егоровной Анненковой. Прасковья Анненкова и Наталья Фонвизина - те жёны декабристов, которые подарили Фёдору Михайловичу Евангелие с заклеенными в его переплёте деньгами во время его этапа в Тобольске^[271].

В полемике с Вогюэ Жид выражает надежду на успех русского писателя не только у молодого поколения французов, нуждающегося в новой литературе, но и у молодого поколения европейцев вообще: «особенно в Германии, где издания его произведений множатся»^[272]. В рецензии на премьеру спектакля «Братья Карамазовы» в постановке Ж. Купо и Ж. Круэ (1911) Жид возвращается к полемике с Вогюэ, писавшем об ослаблении таланта Достоевского в его поздних произведениях, говоря: «Он был одним из тех ред­ких гениев, которые прогрессируют от произведения к произведению, пока смерть вне­запно не прервёт это восхождение»^[273].

В статье «Десять французских романов, которые.» (1913) Жид утверждает, что Франция - не страна романистов, по сравнению с некоторыми другими странами, в том числе Россией: «Франция - страна моралистов, неповторимых артистов, композиторов, архитекторов, ораторов. Что могут иностранцы противопоставить Монтеню, Паскалю, Боссюэ, Расину? Но, с другой стороны: что такое Лесаж рядом с Филдингом или Серван­тесом? Что такое аббат Прево по сравнению с Дефо? И даже: что такое Бальзак по срав­нению с одной книгой Достоевского?»^[274].

Как видим, вопреки мнению самого Достоевского, процитированному нами в 1 -й главе диссертации, не дававшего перевеса значению собственного творчества перед творчеством Бальзака, Жид решительно отдаёт пальму первенства русскому писателю. С выводом Жида мы соглашаемся не потому, что держим сторону русского гения по при­чине национальной гордости и солидарности, но по объективной причине отображения творчеством Достоевского совестливости русской духовной почвы, сформулированной им как способности русского человека к «всемирной отзывчивости». А одной из форм всемирной отзывчивости считаем устремлённость героев Достоевского к духовному по­иску, называемому в XIX веке богоискательством. Что касается поэтической формы ду­ховного поиска, то для выражения столь сложной духовной субстанции Достоевский создаёт свой уникальный авторский метод, породивший явление «полифонического ро­мана Достоевского», описанное М.М. Бахтиным.

Гессен А.И. Во глубине сибирских руд... М., 1982. С. 300.

Gide A. Dostoievski d’apres sa correspondance. Paris, Gaillimard. 1981. P. 47.

Gide A. «Les freres Karamazov» // Dostoievski par Andre Gide : Articles et causeries. Paris,

Но в чём именно видит Жид превосходство Достоевского над Бальзаком? В этот период, сравнивая Достоевского с Бальзаком в «Листках» (1911), Жид указывает на принципиальное отличие их художественных методов: Достоевский «никогда не сводил мир к теории, никогда не позволял сузить себя путём теоретизирования. Бальзак постоянно искал теорию страстей; ему очень повезло, что он её не нашёл»^[275]. В «Запис­ках к Анжель» (1924) Жид приводит ещё одну, очень важную с точки зрения поэтики, причину своих предпочтений, говоря о наличии либо отсутствии в романе авторской оценки, авторской позиции: «Горе книгам, в которых есть выводы, именно они сначала более всего нравятся публике. Но через 20 лет выводы раздавят книгу»^[276].

Считая морализаторство типичным для французской литературной традиции, он хотел изменить это положение, полагая образцовым творчество Достоевского, лишённое прямых авторских выводов и навязывания авторской точки зрения не только читателю, но и собственному литературному герою. Независимо от Бахтина, примерно в то же вре­мя, Жид приходит к идее самостоятельности голоса-позиции героя от авторского голоса- позиции, авторской точки зрения. Эту же мысль, но в развёрнутом виде, через несколько десятилетий излагает Г.К. Щенников, комментируя идеи Бахтина: «Полифонизм Досто­евского в трактовке М. Бахтина выступил не только как особая форма организации ху­дожественного материала автором, но и как эстетическая позиция, представляющая

275

P. 86.

276

277 принципиальный отказ писателя от открытого выражения авторской идеи»^[277].

Вопрос новой формы организации художественного материала в романе будущего очень интересовал Жида. В «Предисловии к “Цветам зла”» (1917) Бодлера Жид размыш­ляет о форме литературного произведения как отражении сложности души современного человека, а также о необходимости поиска этих форм, он пишет: «Форма - это причина существования художественного произведения, это то, что публика замечает только на­много позже. Форма - это секрет произведения»^[278]. Парадоксальное утверждение Жида о форме как причине существования произведения, на наш взгляд, уточняется следующей фразой: «Форма - это секрет произведения». Другими словами, форма указывает на жан­ровую сущность художественного произведения. Насколько понимание Жидом значения формы произведения перекликается с неизвестной ему формулировкой М.М. Бахтина: «Художественная форма, правильно понятая, не оформляет уже готовое и найден­ное содержание, а впервые позволяет его найти и увидеть»^[279]. Наше прочтение слов Жида о форме подтверждается далее его словами, сказанными там же, о сложности че­ловеческой души: «Нам повторяют, что в человеке нет ничего нового. Возможно. Но ещё не открыто и то, что есть в человеке. Я убеждён, что предстоит ещё много откры­тий, и что рамки старой психологии скоро покажутся искусственными и устаревши- ми»^[280]. Жид говорит здесь о многоплановости человеческой натуры, угаданной Бодлером вослед за Достоевским: в каждом человеке есть «другая сила, сила центростремительная и одновременно разрушающая, при помощи которой человек пытается разделиться, рас­пылить себя»^[281]. И далее: «Бодлер предчувствует этот факт столь же чётко, как и Досто­евский, например. Но я не могу без дрожи читать слова из его (Бодлера. - М.Д.) личного дневника: “В каждом человеке и всегда существуют два одновременных (весь интерес фразы заключается в этом слове) порыва: один - к Богу, другой - к Сатане”»^[282]. Здесь впервые в работах Жида о творчестве Достоевского возникает тема внутреннего диалога, связанная с художественной природой полифонического романа, которую позже Жид разовьёт в размышлениях о трёх стратах души. Возникает задолго до основ теории полифонического романа, созданной Бахтиным^[283]и до открытия принципа тройственной полифонии Ивановым^[284].

Бахтин. М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М., 1972. С. 76.

Gide A. Preface aux «Fleurs du Mal» // Gide A. Incidences. Paris, 1924. P. 168.

Gide A. Preface aux «Fleurs du Mal» // Gide A. Incidences. Paris, 1924. P. 168.

Тем самым, сложная (полифоническая) форма романа указывает на его жанровую сущность, которая соответствует сложности протекания психических процессов героя.

После первой Мировой войны новая волна интереса к Достоевскому у Жида свя­зана с его размышлениями о путях развития будущей европейской культуры и литерату­ры. Для Жида роль Франции в этом процессе является определяющей. В статье «Раз­мышления о Германии» (1919) он пишет: «Но если мы входим в новую эру - кто сможет утверждать, что первая глава этой новой книги не будет французской, или сама эта книга не будет французской?»^[285]. В этой же статье он поднимает вопрос о национальном и ин­дивидуальном своеобразии в литературе: «Наиболее индивидуальное произведение это то, которое содержит более всего самоотречения. И наконец, что самое глубоко нацио­нальное, самое этнически самостоятельное, а также самое человечное - это то, что может наиболее глубоко затронуть национальное начало. Есть ли что-то более испанское, не­жели Сервантес, более итальянское, нежели Данте. более русское, нежели Достоев­ский, и что есть более человечное, нежели они?»^[286].

В том же 1919 году в «Листках» он пытается разгадать природу «моральной ре­формы». Наряду с религиозными реформаторами Жид называет двух писателей, Руссо во Франции и Достоевского в России: «Разнообразие позиций, навязывание различных

моральных ценностей ведут к тому, что реформатор начинает работу по приведению их в соответствие друг с другом, стремясь к новому равновесию»^[287].

Здесь его интуиция снова касается принципа полифонии, которая является наибо­лее подходящей литературной формой для выражения идеи духовного поиска, поиска Истины, о полифонической природе выявления которой говорит Павел Флоренский: «Истина есть интуиция, которая доказуема, т. е. дискурсивна. Чтобы быть дискурсивной, интуиция должна быть не слепой, не тупо-ограниченной, а уходящею в бесконечность, - интуицией, так сказать, говорящей, разумной Дискурсивная интуиция должна со­держать в себе синтезированный бесконечный ряд своих обоснований»^[288].

Дискурсивной - значит, обсуждаемой, полифоничной.

В 1921 году, к столетию со дня рождения Достоевского, Жид читает лекцию в «Старой Голубятне», театре на Монмартре, ставшем своего рода штабом писателей- модернистов и центром распространения знаний о творчестве Достоевского. В этой лек­ции он говорит о той новизне, которую Достоевский привносит в поэтику жанра романа: «Очнувшись от его книг, даже если наш разум и отказывается их полностью осознать, - мы ощущаем, что он только что затронул какую-то таинственную точку, которая при­надлежит нашей подлинной жизни. И я думаю, что мы найдём здесь причину отказа не­которых умов от гения Достоевского во имя западной культуры. .Во всей нашей запад­ной литературе, и здесь я говорю не только о французской литературе, - роман, за очень редким исключением, занимается лишь отношениями между людьми, отношениями чувственными или интеллектуальными, семейными, социальными, классовыми, - но ни­когда, почти никогда, отношениями индивида с самим собой или с Богом, которые у Достоевского стоят перед всеми другими»^[289].

В этом размышлении Жида, говоря терминами Бахтина, выявляется монологиче­ская, как правило, природа западного романа и полифоническая природа романа Досто­евского. Сравнивая западный роман с романом Достоевского, Жид вновь интуитивно приближается к описанию принципа тройственной полифонии. Он выявляет три аспекта диалогизма у Достоевского: 1) отношения человек - другой человек, 2) отношения чело­века с самим собой (с голосом оппонента), 3) отношения человека с Богом.

287

288

289

Жид вновь затрагивает в этой лекции такую особенность произведений Достоев­ского, как внутренний диалог, насыщенный проблематикой духовного поиска, свойст­венный поэтике полифонического романа: «Внутренняя жизнь здесь важнее, нежели от­ношения людей между собой. Не думаете ли вы, что в этом и заключается секрет Досто­евского, делающий его одновременно столь великим и важным для одних и столь невы­носимым для многих других»^[290]. Внутренняя жизнь, жизнь души составляет то, что Жид называет «безднами», и он цитирует статью (1922) главного редактора NRF Жака Ривье­ра о двух различных подходах писателя к их изучению: «Он может воспроизвести весь их мрак, либо, описав их, уменьшить их глубину для читателя. Либо он бережно охраня­ет эти бездны, либо исследует их»^[291].

Жид полемически комментирует идею Ривьера: «Бездны изучает французская школа, в то время как некоторые иностранные романисты, особенно Достоевский, ува­жают и охраняют их мрак»^[292]. Владимирова критикует это положение Жида и Ривьера, считая, что «Достоевский стремился отобразить в своих произведениях всю сложность человеческой психологии для того, чтобы изучить человека, а не заставлять читателя ре­шать некую психологическую головоломку»^[293].

Тем самым она примыкает к позиции изучения бездн, свойственной, по мнению Жида, французской школе романа. По нашему мнению, Владимирова не учитывает по- лифоничности сознания героев Достоевского, не укладывающейся в рамки традицион­

ной психологии. Наличие полифонии, полагаем, и создаёт то ощущение бездн, о которых пишет Жид.

К столетию со дня рождения Достоевского Жид приурочил и цикл из шести лек­ций, прочитанный им также в зале «Старой Голубятни». В первой лекции цикла он вкратце пересказывает биографию писателя, отсылая к «Запискам из мёртвого дома» (название он переводит как «Дом мёртвых»), а именно к словам главного героя о жиз­ненной цели: «Без какой-нибудь цели и стремления к ней не живёт ни один жив человек. Потеряв цель и надежду, человек с тоски обращается нередко в чудовище»^[294].

Среди событий жизни Достоевского Жид особо останавливается на периоде его пребывания в каторге, поскольку именно в тот период религиозно-философские взгляды Достоевского получают особенно сильный импульс для своего развития: «Это умаление, отказ от себя, допускает сосуществование в душе Достоевского совершенно противопо­ложных чувств, откуда возникает невероятное богатство противоречий, которые борют­ся в нём»^[295]. Обращает на себя внимание выражение «невероятное богатство противоре­чий», указывающее на ту психологическую основу, из которой возникает полифония. Одним из свойств русской души Жид считает «быстрый переход от одного чувства к чувству совершенно противоположному»^[296]. У многих героев Достоевского, говорит он, можно наблюдать как бы два противоположных характера, и «как мы видим, обоим слу-

297

чается проявляться одновременно»^[297].

Рассуждая о сложности характеров героев Достоевского, Жид снова подступается к основам поэтики полифонического романа. Вот что пишет Жид о трёх слоях, или стра­тах души: «Кажется, Достоевский устанавливает или просто признаёт существование в человеческой душе различных слоёв - нечто вроде геологических стратов. Я различаю в персонажах его романов три слоя, три области: интеллектуальную, чуждую душе, отку­

да, тем не менее, исходят наихудшие соблазны. Это здесь, согласно Достоевскому, таит­ся демонический, разрушительный элемент второй слой - область страстей Есть более глубоко лежащая область, которую эти страсти не затрагивают... Это та об­ласть, в которой живёт князь Мышкин»^[298]. Три страта структуры души, описанные Жи­дом, функционально соответствуют трём голосам-позициям принципа тройственной по­лифонии Иванова, возводимого им к аграфе Христа, процитированной во Введении, о двоих или троих, собранных во имя Его. «Итак, в творчестве Достоевского соответствен­но количеству позиций мы имеем взаимодействие либо двух, либо трёх сил. За каждой из них стоит Бог, человек, или враг человека и “оппонент” Бога, сеющий в человеке со- мнение»^[299]. На этом уровне постижения поэтики Достоевского Жид становится литера­туроведом, способным сказать новое слово в теории жанра романа.

Своё представление о трёх драматически связанных областях души Жид подтвер­ждает анализом трёх произведений Достоевского: «Идиот», «Вечный муж» и «Записки из подполья». Он считает вершиной творчества русского писателя «Записки из подпо­лья». «В этом произведении, - говорит Жид, - мы входим с ним в область интеллекта», в то время как в «Вечном муже» «мы остаёмся в области страстей»^[300]. Что касается «Идиота», то в этом романе, как уже показано выше, душа главного героя пребывает в области, которую страсти не затрагивают. Идею трёх областей души Жид продолжает развивать в пятой лекции. Он предполагает наличие связей и драматических отношений между стратами души: «Эти три слоя совершенно не разделены и даже не имеют чётких границ. Они постоянно соприкасаются»^[301]. На уровне области страстей «разыгрываются драмы», которые не могут «всколыхнуть самые глубины души»^[302]. «Тем не менее, мы увидим в романах Достоевского, что интеллектуальный элемент иногда входит в сопри­косновение с глубинным слоем. Этот глубинный слой отнюдь не ад для души. Напротив, это небеса. Ад, по Достоевскому, это напротив, верхний слой, область интеллекта.

298

299

300

301

302

Через все книги проходит обесценивание интеллекта. почти бессознательное»^[303]. Французский перевод «Записок из подполья» «Дух подполья» как нельзя лучше соответ­ствует трактовке Жидом интеллекта, по Достоевскому, как адской сферы души человека.

Андре Жид не был первым открывателем тройственной структуры души. В XIX столетии основоположник психологического направления в русском литературоведении академик Д.Н. Овсянико-Куликовский писал о «настоящем психическом синтезе лично­сти», состоящей из трёх частей: «мыслящей, чувствующей и “высшей”, синтезирующей две первых через религиозное и нравственное чувство»^[304]. Существенно то, что Жид, демонстрируя незаурядную литературоведческую интуицию, сформулировал своё на­блюдение независимо от Овсянико-Куликовского.

Альтернативой интеллекту, согласно Жиду, у Достоевского является то состояние благодати, в котором могут находиться его герои не в будущей загробной жизни, а в мо­мент повествования о них. Например, Алёша Карамазов и князь Мышкин. «Христиан­ская доктрина, каковая содержится в Евангелии, известна нам, французам, только через католическую церковь... Но Достоевский считает, что получает поучения Христа прямо через Евангелие, чего совершенно не принимают католики»^[305]. Под католиками, не принимающими прямого поучения Христа через Евангелие, Жид подразумевает кон­кретного человека - поэта и философа Поля Клоделя, близкого к NRF. С Клоделем Жид состоял в полемике по поводу понимания образа Христа у Достоевского в «поэмке» Ивана Карамазова о Великом Инквизиторе. Клодель утверждал следующее: «Без ясной догмы и без авторитарности для её поддержания мы пришли во Франции к глупой рели­гиозности Ламартина или же в России - к грубому социализму Г орького»^[306].

Софи Олливье комментирует эту полемику следующим образом: «Клоделю не понравился образ Христа, представленный Достоевским, потому что он видел в нём “ложного Христа”, пришедшего противостоять Церкви. Клодель предпочёл Великого Инквизитора, который казался ему существом искренне верующим и олицетво­рявшим Церковь, властную хранительницу догмы»^[307]. Олливье приходит к выводу, что Жид не смог убедить Клоделя, поскольку не являлся католиком: «Словом, возникает противопоставление между протестантским христианством Жида, католическим Клоде­ля и православным у Достоевского»^[308].

Если оставить в стороне спорное причисление взглядов Жида к протестантским и сложную систему мировоззрения Достоевского, которая, и Жид здесь прав, шире догма­тического церковного понимания православия, то в чистом остатке мы имеем намного более точное понимание Жидом образа Христа и образа великого инквизитора у Досто­евского, нежели догматически католическое понимание Клоделя. Однако, поскольку на время протекания полемики Жид и Клодель не имели в своём распоряжении теории по­лифонического романа, то прийти к разрешению вопроса им было трудно не только по идеологическим причинам, но и по причине различных уровней восприятия поэтики Достоевского. Само предощущение Жидом полифонической структуры души героя, а, следовательно, и полифонической структуры романа Достоевского (хотя это прямо не проговаривается Жидом) восходит к его глубокому прочтению Евангелий, к Триалогу которых, как одному из истоков, по Иванову, восходит полифония Достоевского: «Нет, Достоевский ведёт нас не к анархии, а всего лишь к Евангелию»^[309], - резюмирует Жид. И здесь Жид, как и в романе «Тесные Врата», возвращается к идее Паскаля о боге: «Лишь Евангелие приведёт к Нему»^[310].

Выводы по разделу 2.1.

310

Жид в своих работах о творчестве Достоевского предвосхитил такие существен­ные элементы поэтики полифонического романа как внутренний диалог, множествен­ность голосов-позиций, сводимой к трем голосам-позициям по принципу тройственной полифонии. Он охарактеризовал тип героя Достоевского как человека со сложной пси­хической организацией и описал душу героя Достоевского как трехсоставную психиче­скую структуры. Жид уточнил, что части этой структуры находятся между собой в «дра­матических», то есть диалогических, отношениях.

Наблюдение Жида о тройственной структуре души возникло независимо от уже имевшегося описания той же тройственной психической основы души, сделанного Ов­сянико-Куликовским.

Весьма важным представляется тот факт, что Андре Жид почувствовал полифо­ническую природу романа Достоевского.

Важно и то, что работа Жида по созданию новой романной формы внутренне свя­зана с типом героя Достоевского - типом, предназначенным своей природой для духов­ного поиска.

2.2.