Специфика осмысления истории в романах «Касимовская невеста» и «Царь-девица»

По словам А.В. Лексиной: «Еще один анекдот положен в основу исторического романа Соловьева "Касимовская невеста", время действия которого относится к началу царствования Алексея Михайловича.

В «Истории России с древнейших времён» весьма кратко повествуется об этом происшествии: «В начале 1647 года царь задумал жениться; из 200 девиц выбрали шесть самых красивых, из этих шести царь выбрал одну: дочь

Рафа, или Федора, Всеволожского; узнавши о своем счастье, избранная, от сильного потрясения, упала в обморок; из этого тотчас заключили, что она подвержена падучей болезни, и несчастную вместе с родными сослали в Сибирь, откуда уже в 1653 году перевели в дальную их деревню Касимовского уезда. Так рассказывает одно иностранное известие; русское известие говорит, что Всеволожскую испортили жившие во дворце матери и сестры знатных девиц, которых царь не выбрал. Другое иностранное известие упрекает в этом деле Морозова, которому почему-то не нравились Всеволожские и который метил на двух сестер Милославских: одну хотел сосватать царю, а другую - себе и таким образом обеспечить себя от соперничества с новыми родственниками царскими»^[219].

Второй роман теремного триптиха «Касимовская невеста» возник на основе записок англичанина, «доктора медицины Самуила Коллинса, бывшего в течение восьми лет личным врачом царя Алексея Михайловича. Эти сведения содержатся в его мемуарах «Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, жившему в Лондоне». Книга была переведена и опубликована в нашей стране в 1846 г.

Как известно из исторических источников, царь Алексей Михайлович женился, когда ему исполнилось 17 лет. Это событие произошло в 1646 г. Записки же С. Коллинса, который, по данным А.Н. Сахарова, «приехал в Россию в 1659 году, были созданы в конце 60-х г.г. XVII в., когда он вернулся в Англию»^[221].

Из сохранившихся источников известно, что шведский поверенный в делах при российском дворе Фербер 1 марта 1647 г. направил в Ригу

известие: «14 февраля его царскому величеству были представлены во дворце в большой зале 6 девиц, выбранных из 200 других, назначенных для того вельможами, и царь избрал себе в супруги дочь незнатного боярина Федора Всеволожского. Когда девица сия услышала о том, то от великого страха и радости упала в обморок. Великий князь и вельможи заключили из того, что она подвержена падучей болезни, ее отослали на 3 версты от Москвы к одному боярину, чтобы узнать, что с ней будет. Между тем родители ее, которые поклялись, что она прежде была совершенно здорова, взяты под стражу. Ежели девица сия опять получит ту же болезнь, то родители и друзья их должны отвечать за то и будут сосланы в ссылку»^[222].

Этот рассказ неточен. Федор Всеволожский был небогатым дворянином, сыном воеводы Родиона Всеволожского, когда-то служившего на далекой Двине. С дочерью Федора Евфимией обморок случился не тогда, когда она узнала о царском выборе, а гораздо позже. Избранную царем на смотринах девушку уводили в царский дворец, на женскую половину, где она должна была жить некоторое время, чтобы приготовиться к высокой миссии царицы всея Руси и научиться многосложному придворному этикету. За это время окружающие придирчиво присматривались, нет ли в ней какого - то скрытого изъяна, так как от здоровья царской супруги зависело будущее династии.

Подьячий Посольского приказа Григорий Котошихин, в 60-х гг. XVII в. бежавший за границу и нашедший пристанище в Швеции, в книге о жизни царского двора, составленной для шведов, так излагал эту историю: «И сведав царь у некоторого своего ближнего человека дочь, девицу добру,

ростом и красотою и разумом исполнену, велел взятии к себе на двор и отдати в бережные к сестрам своим царевнам, доколе сбудется веселие и радость. У некоторых бояр и ближних людей дочери были, а царю об них к женитьбе ни об единой мысль не пришла; и тех девиц матери и сестры, которые жили у царевен, завидуя о том, умыслили учинить над тою обранною царевною, чтоб извести, для того: надеялися, что по ней возьмет царь дочь за себя которого иного великого боярина или ближнего человека. И скоро то сотворили, упоиша ее отравами»^[223].

Англичанин С. Коллинс, в 1659 г. поступивший на службу к Алексею Михайловичу в качестве врача, в придворных кругах услышал версию, что расстроить царскую свадьбу стремился, прежде всего, Борис Морозов, воспитатель царя, пользовавшийся при дворе огромным авторитетом. Алексей Михайлович, в шестнадцать лет лишившийся отца и не отличавшийся сильным характером, в первые годы своего правления оказался всецело под влиянием Морозова. Но когда через два года ему предстояло выбрать супругу, то шестнадцатилетняя красавица Евфимия, видимо, так запала ему в душу, что заставить царя изменить свой выбор могли только исключительные обстоятельства. Коллинс излагал эту историю так: «Как скоро царю наступила пора жениться, к нему свезли всех лучших красавиц из государства; одной, которая ему понравилась, он дал платок и кольцо; но когда она в другой раз явилась перед ним в царской одежде, Борис приказал так крепко завязать ей венец на ее голову, что она упала в обморок»^[224].

Несмотря на клятвенные уверения родных, что Евфимия здорова, всю семью отправили в ссылку в Сибирь. Юный царь тяжело переживал неудачу своей помолвки. И хотя Фербер, писавший донесение по горячим следам,

передавал: «Некоторые думают, что князь после напасти женился на другой», к Алексею Михайловичу целый год не могли подступиться с разговором о новой невесте. Котошихин рассказывал: «Царь же о том вельми печален был, и многа дни лишен был яди; и потом не мыслил ни о каких высокородных девицах, понеже познал о том, что то учинилося по ненависти и зависти». О том, что в ходе следствия действительно выяснилось, будто Евфимию пытались «извести», свидетельствует царская грамота, посланная в 1647 г. в Кирилло-Белозерский монастырь: «По нашему указу послан к вам в Кирилов монастырь под крепкое начало боярина нашего Никиты Ивановича Романова крестьянин Мишка Иванов за чародейство и за косной развод и за наговор, что объявился в Рафове деле Всеволожского.. .»^[225].

Романтическая история опальной красавицы Евфимии, полная загадочных недомолвок, воспламеняла писательское воображение Всеволода Соловьева, позволяя, вместе с опорой на документальные свидетельства, дать простор художественной фантазии. Вс. Соловьев, изображая жизненный путь Евфимии Всевлодской, смог избежать тенденциозности (в отличие от других персонажей триптиха). Как явствует из сохранившихся источников, эта русская боярышня так и не вышла замуж, и умерла, не будучи старой, хотя в дальнейшем при благосклонности царя Алексея Михайловича и его приемников ее родственники занимали одно из первых мест среди русской знати.

Итак, автор при создании этого образа незначительно отошел от его реального прототипа, что, тем не менее, позволило ему создать красивую историю о чистой любви, которой не суждено было развиться из-за интриг коварных врагов.

Вс. Соловьев почувствовал в этой истории «извечное противоборство нравственности и порока, всецело ощутил в ней пульс тогдашней жизни, ее острейшие коллизии. Олицетворением властолюбия и злого начала для

писателя стали боярин Морозов, его сообщник: Илья Данилович Милославский, а также и вымышленные персонажи: Яков Осина и другие завистливые придворные»^[226]. В то время как олицетворением человечности и доброго начала были сама «Касимовская невеста», Евфимия Всеволодская, молодые дворяне Дмитрий Суханов и Андрей Всеволодский, а также умная и проницательная дворцовая шутиха Катеринушка.

Фигурируют в данном произведении и представители социальных низов, некоторые из них кратко упоминаются в «Истории России с древнейших времен». Так, С.М. Соловьев отмечал, что из официальных «известий мы имеем один только отрывок из дела: из этого отрывка узнаем, что обвинен был Мишка Иванов, крестьянин боярина Никиты Ивановича Романова (двоюродного брата царского), в чародействе, в косном разводе и в наговоре в деле Рафа Всеволожского»^[227]. В романе Мишка, крепостной Никиты Ивановича Романова, участвует в ряде второстепенных эпизодов. В начале третьей части писатель дает такую характеристику этому герою: «Мишка - знахарь, да и какой еще! - всех знахарок в Москве за пояс заткнул. Они со злости и досады лопнуть готовы, как только про него вспомнят. Мужик молодой, ражий, а у старых баб хлеб отбивать вздумал. Но Мишка ровно никакого внимания не обращает на вражду знахарок. С каждым годом растет и растет его известность, а с нею вместе и его достояние; видимо­невидимо всякого люду, начиная с важных бояр и боярынь и кончая их холопами, с ним знакомство ведут. И к себе на дом его зазывают, и к нему тайным образом под вечерок наведываются»^[228].

Для раскрытия темы «простого народа» необходимо отметить, что для соловьевского миропонимания нехарактерно противопоставление людей по социальному признаку.

Для его мировосприятия народ явление соборное.

служение - самое великое, самое многотрудное, какое только может выпасть на долю человека». И далее: «И это единое великое существо - царь и народ - единственное детище нашей дорогой Матери- России»^[229].

С писателем были солидарны и литературные критики. Так, его современник А.И. Измайлов отмечал: «Огромного значения требование, которое критика, стоящая на высоте современного понимания, предъявляет к историческому романисту, - это требование изображение народа, соблюдения действительного исторического колорита, художественного воссоздания и раскрытия смысла эпохи»^[230].

Всеволод Соловьев в этом романе раскрывает трагедию молодых людей. «Читатель видит перед собою не столько царя, сколько смятенного юношу, чья душа разрывается между чувствами к Фиме Всеволодовской и любовью к своему дядьке Борису Ивановичу Морозову. Государственная необходимость, о которой все время толкует ему боярин, берет верх: женщина, "больная падучей болезнью", не может быть русской царицей. Молодой Алексей Михайлович сдается и соглашается, в конце концов, будучи сломлен и безразличен к происходящему, на брак с Марией Милославской»^[231].

Система образов романа, построена по полярному принципу: «добрые» герои активно противопоставляется «злым». В произведении полностью отсутствуют нейтральные (а также «серенькие») персонажи. Таким образом, автор четко показывает границы добра и зла, порока и добродетели, выводя, тем самым, проблематику произведения с сугубо исторического на вневременной этико-нравственный уровень.

По правдивому замечанию А.Н. Сахарова: «По всему изложению Всеволода Соловьева чувствуется, что это не эпизод, а печальная закономерность жестокой тогдашней русской действительности

(подчеркнуто мною - Е.Н.), где торжествует принцип, проповедуемый (одним из героев романа) воеводой Обручевым - "что хочу, то и ворочу". Велика Россия, но деваться в ней некуда простым, честным и справедливым людям. Им, видно, на роду написано жить и страдать в этой дикой человеческой стае»^[232].

Всеволод Соловьев при осмыслении истории был чужд проявлениям социального детерминизма, ставшего достоянием российской историософии в ХХ в. Писатель пытался увидеть в прошлом то, что характерно для любой эпохи, для всех времен. Отсюда правомерно вытекают его взгляды на «антропологический» и этический, но не «социальный» подход к авторской интерпретации былого.

В пользу нашего предположения говорят строки из философского отступления писателя в романе «Жених царевны». Близость произведений по тематике и проблематике, а так же и по времени написания позволяют нам отнести наблюдение Вс. Соловьева не только к данному роману, но и ко всему «теремному триптиху».

Итак, осмысляя свойства человеческой натуры, Вс. Соловьев писал: «времена, нравы, обстоятельства имеют, конечно, большое, но все же, главным образом, внешнее значение - внутренние человеческие свойства и проявления их остаются неизменными на многовековом пространстве. Не будь этого - древние памятники человеческой жизни оставались для нас непонятными. Не будь этого, Шекспир, несмотря на всю свою гениальность, не смог бы создать таких лиц, которые и по сей день живы, которых мы узнаем и теперь, забывая всякие "анахронизмы"»^[233].

В этом произведении мы также обнаруживаем черты квазиисторизма, но в меньшей степени, нежели в романе «Жених царевны». Так, после расторжения помолвки с государем Евфимия Всеволожская настолько глубоко переживает случившееся, что отказывает своему прежнему

возлюбленному Дмитрию Суханову в продолжении отношении и так и не выходит замуж. В реальности её прототип окончила дни в ссылке, где возможности для замужества были ограничены. При описании всех потенциальных исходов дела Соловьев избирает самый «олитературенный».

В романе «Царь-девица» показано то, как произошел разлад между сильным и мудрым характером царевны Софьи Алексеевны, казалось, «самой судьбой предназначенной для того, чтобы править русским государством, и устоявшимися правилами престолонаследия, по которым это место уготовано ее совсем еще юному брату»^[234], будущему императору Российскому Петру (Алексеевичу) Великому.

Именно в этом ключе Вс. Соловьев рассматривает наиболее сложный образ «теремного триптиха», объективно отражая как позитивные, так и негативные стороны деятельности Софьи, не стремясь при этом вынести ей окончательный приговор.

В «Царь-девице» царевна предстает как необыкновенная красавица, между тем, по воспоминаниям иностранцев, у Софьи было «уродливое тело непомерной толщины, широкая, как котел, голова, покрытое волосами лицо и шишки на ногах»^[235]. В воспоминаниях французский посол Де ла Невиль так изображал царевну-правительницу: «Она необыкновенно толста, с головою огромною, как подушка; на лице у нее волосы, на ногах наросты.» ^[236].

В отличие от документальных свидетельств в романе Софья представлена как сказочно красивая царь-девица. Но при этом обратим внимание на то, что такой она предстает в восприятии Любы Кадашевой. Когда та впервые видит царевну: «Она в первый раз решилась пристально взглянуть на царевну, и Софья показалась ей какой-то неземной красавицей»^[237]. Для провинциалки Любы царственная дева представляется

неким сверхъестественным, почти сказочным существом. Таким образом, мы видим, что «внешность царевны в начале романа Вс. Соловьева не соответствует принятым в то время представлениям о ней. Писатель дает идеализированный, романтический портрет царевны. Роман начинается как волшебная сказка о бедной сироте, и портрет Софьи является таким же сказочным, фантастическим, как и описание приключений Любы Кадашевой»^[238].

Этот роман «населен» и другими нетрадиционно выписанными историческими персонажами. Князь Василий Васильевич Голицын «представлен не как никчемный и своенравный красавец в духе той же пропетровской историографии и романистики, а как прекрасно образованный и талантливый человек, яркий и искусный дипломат, незаурядный и решительный полководец. Его дом - оазис гуманизма и просвещения в Москве, а планы переустройства России идут гораздо дальше петровских преобразований на основе, уже сложившихся крепостнических отношений. Таким образом, в романе как бы сталкивается «затхлая жизнь» царского терема и красивая вольная жизнь просвещенного Василия Голицына. В этом вновь виден Соловьев с его нестандартным подходом к ключевым периодам в истории России, с собственным оригинальным суждением, идущим наперекор стереотипам»^[239].

В романе раскрыты сложные обстоятельства, которые сложились для Софьи самым роковым образом. Перед нею встал во всей экзистенциальной неразрешимости вопрос: власть или погибель.

Софья-«царь» не только была на своем месте в тогдашней иерархии России (после смерти Федора Романова), а «в сущности, и во время его

краткого правления, и стрелецкого восстания 1682 года она, по существу, заняла российский престол в качестве регентши при братьях»^[240].

Фабула романа проста: из суздальского села в Москву, в кремлевский терем, к царевне Софье, попадает дворянская сиротка Люба Кадашева. Не ужившись с жадными и жестокими родственниками, Люба убегает в Москву к «сказочной царь-девице», царевне Софье, «о которой она слышала много чудесного. Не смотря на то, что номинальной героиней романа является Люба Кадашева, внимание автора и читателя приковано к трагической и величественной фигуре царевны Софьи Алексеевны. Царевна знакомится с девушкой, и та поддается ее пылкому обаянию. Случайно подслушав разговор Софьи с боярином Милославским, Люба понимает, что она стала орудием в грязной и жестокой игре, унесшей в небытие ее любимого человека. Царевна предстает перед ней в совершенно ином обличии - жестокого и беспринципного человека, способного на все ради сохранения полноты самодержавной власти. Бросив в лицо царевне тяжелое обвинение, Люба Кадашева навсегда покидает терем»^[241].

Такова основная линия произведения. Другие - не менее важны в романе. Связывающим воедино все пласты и сюжетные линии книги, является образ Софьи. В этом произведении «теремного триптиха», в отличие от двух предыдущих, писатель обращается не только к семейно­бытовым коллизиям из жизни первых трех поколений Романовых, но и к событиям общегражданской истории, которая представлена в романе двумя взаимосвязанными «пластами»: 1) отражением политических интриг боярства; 2) описанием спровоцированных царевной Софьей стрелецких бунтов.

Царь Федор Алексеевич находился при смерти, и вследствие этого усиливалась борьба между двумя боярскими группировками: Милославскими, родственниками первой жены Алексея Михайловича, и

Нарышкиными, родственниками его второй супруги. В центре этой борьбы, естественно, оказались дети покойного монарха, чьи претензии на власть могли помочь тому, или иному клану взять верх. Милославские поддерживали умную, энергичную и образованную Софью, поскольку ее брат Иван был немощен телом и слаб умом, а единственной надеждой Нарышкиных был двенадцатилетний Петр.

По мнению историка А.Н. Сахарова: «Всеволод Соловьев описывает бунт 1682 г. почти с натуры. Страшная эта сила человеческой ненависти, никем и ничем не управляемой. И думается, что автор подводит читателя к мысли о том, что за подобными историческими действиями нет никакой реальной перспективы: насилие порождает ответное насилие. И в 1689 г., когда к власти приходит Петр, все опрокидывается вспять, и теперь на плаху и в заточение идут бывшие победители»^[242].

С образом царь-девицы связаны наиболее важные аспекты проблематики романа. В ней чувствуются «нереализованные задатки реформатора, но при этом она не может вырваться из плена московской Руси»^[243]. В то же время Софья как царская дочь не может обрести счастье в любви и браке по тем же причинам, что и другие представительницы правящей династии: для нее брак с иноземным принцем не допускался по религиозным причинам, а брак с человеком русским, со своими подданными, «из высокого боярского или княжеского рода, считался зазорным для царевны. Таким образом, девица-царевна волей-неволей должна была готовиться в постницы, монастырки, монахини»^[244].

В журнале «Север» в одной из публицистических статей Вс. Соловьёв, писал о героине, как бы создавая комментарий к «Царь-девице»: «Она не могла обречь себя на смерть. Конечно, не на ней одной лежит

ответственность за все ужасы того времени. Вероятно, если бы она смогла предвидеть все, что произойдет, поколебалась бы, остановилась бы»^[245].

Другие писатели и ученые, как правило, не упоминали о монашестве царевны (в постриге - матери Сусанны). Примечательна финальная сцена романа, Вс. Соловьев оставлял ей надежду на покаяние: Софья «чувствовала, что есть еще какая-то слабая надежда, что возможно примирение с Богом, что возможно забвение прошлого, возможна новая жизнь. В этой надежде ее утверждал вид Любы, все, что она прочла на лице ее. Монахиня склонилась над царевной, и из прекрасных черных глаз ее скатились тихие слезы: "Будем молиться, Софья!"»^[246].

Вс. Соловьев не стал подробно описывать жизнь свергнутой царевны в обители. Поэтому в том же журнале появилось авторское замечание: «с этого времени Софья сознательно сходит с исторической сцены»^[247].

Специально отметим, что до 1878 г., времени написании романа «Царь- девица», были опубликованы и известны читающей публике исторические исследования И.Е. Забелина, С.М. Соловьева, Н.И. Костомарова, Н.М. Погодина.

Именно «они определяли различные точки зрения и подходы к эпохе допетровской Руси. Безусловно, очевидным для нас стало бы обращение Вс. Соловьева при написании исторического романа к трудам С.М. Соловьева. Но эти труды не являлись основным и определяющим источником для романиста. Вс. Соловьев расходился с мнением отца в ключевом для нас вопросе, в отношении к личности царевны Софьи Алексеевны»^[248].

В многотомной «Истории России с древнейших времен» С.М. Соловьев Софья показана честолюбивой женщиной, «обманом захватившей власть, но не сыгравшей значительной роли в истории России. Она, по мнению историка, прославилась только тем, что едва не погубила своего сводного

брата, будущего великого императора. А, поскольку С.М. Соловьев восхищался личностью и деятельностью Петра I, то царевна Софья, пожелавшая отобрать у малолетнего Петра власть, не могла пользоваться расположением историка»^[249].

И хотя С.М. Соловьев в своих сочинениях старался избегать прямых оценок, его негативное отношение к царевне Софье, не вызывает сомнений. По наблюдениям Л.М. Ляпиной «Всеволод Соловьев позаимствовал у И.Е. Забелина не только прозвище для царевны Софьи. Он воспринял его главную идею о том, что личность Софьи была уникальна и достойна восхищения»^[250].

Но в тоже время писатель показывает виновность Софьи в кровопролитии и интригах, ставя тем самым вопрос об ответственности представителей самодержавной власти перед Богом, народом и историей. Этот извечный вопрос автор рассматривает с нравственной точки зрения. До тех пор, пока царевна Софья не переходит границы добра и зла, ей сопутствует удача и Божие благословение. Но после того как она обагрила свои руки невинной кровью, она терпит поражение и испытывает полный крах своих надежд и вожделений. Однако Вс. Соловьёв как христианин стремится избежать окончательного суда над своей героиней.

Другим важным источником для формирования образа Софьи стали фольклорные мотивы.

Во всех произведениях русского, славянского и мирового фольклора Царь-девица являет собой гипотетически восходящий к эпохе матриархата и нашедший отражение в сказках архетипический образ могущественной девы, мудро управляющей государством, обладающей сверхъестественными способностями и великой силой очарования. Собственно такой подход к осмыслению Софьи был использован Вс. Соловьевым для создания образа царевны в романе.

По замечанию исследовательницы С.М. Ляпиной: «Софья воплотила черты всех женских типов: женщины-матери, женщины- труженицы и женщины-воина. Это - собирательный образ старой Руси», что помогает увидеть в ней «особое женское начало»^[251].

О Петре Алексеевиче, представителе третьего поколения династии Романовых, Вс. Соловьев упоминает кратко, но чрезвычайно выразительно: «у него (Петра I) было много дела: он устраивал свои потешные бои, по целым неделям не показывался домой, а возвращался запыленный усталый. Даже приближенные к нему бояре находили его поступками не совсем приличными для государя»^[252]. В своем творчестве писатель подробно нигде не рассматривает ни деяний, ни личности Петра Великого, он все-таки напоминает общеизвестный факт: с правления этого государя началась новая эпоха русской истории. В этой связи примечательны слова князя Голицына: «Теперь у Русского государства действительно есть царь»^[253].

Историк А.Н. Сахаров пишет, что Вс. Соловьёв создает, «связующую нить» между старой и новой Россией: «И Петр у него не столь уж прогрессивен чуть ли не с пеленок, как у иных писателей. Он порождение того же терема, тех же тяжелых, затхлых нравов. Его средства - борьба - это приемы той же московской интриги, той же жестокости. Поворот 1689 года, последующая месть клана Нарышкиных своим "утеснителям" произведены в изображении Соловьева по классическим канонам старомосковской Руси»^[254].

2.3