Юношеские произведения. «Ганц Кюхельгартен».

Как уже следует из I главы, ночные мотивы и образы весьма значимы для творчества Гоголя, что генетически связывает его с романтической эстетикой и поэтикой. Подобно романтикам, он испытывал особые чувства к ночному сумраку, заставлявшему с полной силой биться какой-то таинственный «нерв» в его душе, позволявшему ей максимально и восторженно раскрываться.

небесноухающая, чудесная ночь. Любишь ли ты меня? По-прежнему ли ты глядишь на своего любимца... и горишь и блещешь ему в очи, и целуешь его в уста и лоб? О боже, боже, боже! Какой божественный, и какой чудесный и обновительный, утомительный, дышащий негой и благовонием, рай и небеса, ветер ночной. Дышащий радостным холодом ветер урывками обнимал меня, а чёрные, угрюмые массы лесу, нагнувшись, издали глядели, и над ними стоял торжественный несмущённый воздух. И вдруг соловей... О небеса, как загорелось всё, как вспыхнуло! У, какой гром... А месяц, месяц...»(4,412).

Не трудно заметить, что в раннем творчестве Гоголя почти не встречается такого произведения, где не присутствовал бы мотив ночи. Уже в одной из первых его публикаций - «Италия» ^[84](март 1829 г.), восторженное изображение «роскошной страны» Италии обретает свою органическую законченность с введением в ее описание образа ночи, без которой эта «роскошь» не могла бы предстать во всей своей полноте:

«А ночь, а ночь вся вдохновеньем дышит.

Как спит земля, красой упоена!

И страстно мирт над ней главой колышет,

Среди небес, в сиянии луна

Глядит на мир, задумалась, и слышит,

Как под веслом проговорит волна;

Как через сад октавы пронесутся,

Пленительно вдали звучат и льются» ^[85].

Отдельные черты этого идиллического пейзажа будут в дальнейшем характерны для гоголевских ночей.

«Они прекрасны, те мгновенья,

Когда прозрачною толпой

Далеко милые виденья

Уносят юношу с собой»(1,279).

Желание увидеть в мире не скучную прозу, а чудо, ощутить его причастность к высшему началу бытия объединяло двадцатилетнего Гоголя с мистическими переживаниями иенских романтиков, для которых вся жизнь была проникнута божественным присутствием, являясь его зримым отражением. Реальность изображалась Гоголем в соответствии с его взглядам на мир: «милые виденья» уносили в прекрасную даль самого Гоголя. На них зиждется все своеобразие его поэтики раннего периода творчества. Позднее Гоголь признавался в письме к М.П. Балабиной (сент. 1839 г.) «Лета поэзии. Немецкая поэзия далеко уносила меня тогда вдаль, и мне нравилось ее совершенное отдаление от жизни и существенности. И я гораздо презрительней глядел тогда на все обыкновенное и повседневное» (ПСС, 11,244).

Следом за «Италией», в июне 1829 г., публикуется еще одно его сочинение - «Ганц Кюхельгартен». Считается, что прообразом «Ганца Кюхельгартена» стала идиллия Иоганна Фридриха Фосса «Луиза» (1784 г.), которая была переведена на русский язык П.А.

«Ночные виденья» Луизы, на наш взгляд, перекликаются с «Сетованиями прекрасной Магелоны» (гл.12) из сказочной новеллы Людвига Тика «Любовная история прекрасной Магелоны и графа Петера Прованского» (1797 г.). Их близость прослеживается во взаимосвязи неба и настроения героя: небо, облака выступают своего рода коррелятом души человека. В свою очередь это отражает один из главных, выдвинутый Шеллингом, мировоззренческих принципов романтизма, утверждавшего общность природы и человеческой души. Например, у Новалиса одна из граней этой общности выражена в познании человеком «темной» и «светлой» сторон своего существа через природные явления: «Есть, конечно, нечто очень таинственное в облаках, и они оказывают часто самое чудотворное влияние на нас. И если очертания их прелестны и пестры, как вздох, выражающий наше затаенное желание, то ясность облаков, дивный свет, проливающийся из-за них на землю, становится предвозвестием неведомого, несказанного очарования. Но бывают также мрачные, строгие и страшные облака, которые как бы грозят всеми ужасами древней ночи. Небо точно никогда не хочет проясниться, радостная синева уничтожена и тусклый меднокрасный цвет на иссеро-черном фоне вызывает ужас и страх в груди каждого. Когда после того сверкнут пагубные молнии и насмешливым хохотом зазвучат раскаты грома, мы пугаемся до глубины души. И если в нас тогда не возникает возвышенное чувство нашего нравственного превосходства, то нам кажется, что мы во власти злых духов и ужасов ада.

Если в приведенном отрывке из романа Новалиса облик облачного неба является прямой причиной глубоких душевных движений, т.е. отношения развиваются в направлении от объекта к субъекту, то у Тика и Гоголя вектор изменен: он направлен от внутреннего к внешнему. Для героинь их произведений пищу воображению дают эмоции. Они не остаются непроявленными, скрытыми в душе, поэтическая интуиция художников дает им выход в природное пространство. Как и Луизу, Магелону покидает возлюбленный. Она остается одна в ночном лесу. Ее чувства обострены. Мрак ночного неба, стремительное движение озаренных луной облаков сродни происходящему в душе Магелоны. Порожденные беспокойством и тревогой душевные переживания объективируются в фантастические образы: «Die Finsternis brach mit der Nacht herein, und der Mond warf gebrochne Strahlen durch den Wald; seltsame fremde Stimmen ließen sich in der Ferne horen, und Magelone fürchtete, daß es das Geschrei wilder Tiere sei. Mühsam stieg sie wieder auf einen Baum. Die Wolken wechselten am Himmel wunderlich vom Monde beglänzte und jagten sich durcheinander; bald sah sie in diesen Lufterscheinungen ihren Ritter, der mit Ungeheuern kämpfte und sie besiegte; dann verwandelte sich im Zuge das Wolkengebilde in ein andres; ihr dämmerndes Auge glaubte dann am Himmel Städte mit hohen Türmen zu erblicken, oder Berge, auf denen feurige Kastelle brannten, Reiter, die in Geschwadern auszogen, und dem Feinde im Tale begegneten. Wie Blitze flatterte es dann durch die Landschaft, und die hellgrüne Himmelsebene lag prächtig zwischen den getrennten Wolkenbildern; dann fühlte sie, daß sie nur geschwärmt habe, und mit bangem Grauen warf sie den Blick auf die Wälder unter sich, die schwarz in ernsten unbeweglichen Gestalten ruhten; sie sah nach der See hinab, die in unermeßlicher Fläche vor ihren Augen bebte und dämmerte» ^[89].

«Сгустился ночной мрак, и луна бросала неровные лучи по лесу; странные незнакомые голоса отчетливо звучали вдали, и Магелона боялась, что это был крик диких животных.

«Ганц Кюхельгартен» - юношеское произведение Гоголя, в чем-то очень наивное и безыскусное (и это необходимо учитывать). Тем не менее, в нем уже формируются характерные особенности гоголевской поэтики, которые более ярко отразятся в будущих творениях писателя. Ночная тематика здесь также является неотъемлемой составляющей сюжета. Но в отличие от «Италии» в этом сочинении уже встречаются разные по интенсивности живописные картины приближающейся ночи, т.е. вечера: «Уж гаснет день; сияет вечер; на все наброшен дивный блеск»(1,294) // «Как мил сей божий вечер! Прекрасен, тих он, благая жизнь Безгрешного»

(1,286),и самой ночи: «Волна шумит, а месяц светит. Все тихо, дышит ночь одна»(1,287-288); «Темнеет, тухнет вечер красный; Спит в упоении земля; И вот на наши уж поля выходит важно месяц ясный. И все прозрачно, все светло.»(1,294). В «Ганце Кюхельгартене» вечер и ночь своей физической, чувственной стороной выделяются в особое время, как очаровательное завершение дня в рисуемой Гоголем идиллической картине сельской жизни, без которых она была бы лишена необходимой полноты и гармонии.

Образы ночи в поэме меняются от исполненных созерцательного покоя пейзажей, от гармоничного единства человека с природой к их метаморфозам, вызываемых к жизни человеческим умонастроением, состоянием его души. Поглощенность мечтой - «Чудесной мыслью очарован» (1,279), которая полностью подчиняет себе воображение Ганца, рисуя ему заманчивые картины античных времен, прекрасное искусство и славу древних Афин, и вместе с тем обнадеживая его приобщением к ним, нарушает мир души героя поэмы: «душа в волненьи темных дум, о чем-то, скорбная, тоскует» (1,278) и, как следствие, рождает честолюбивые помыслы и неудовлетворенность действительностью: «Душой ли, славу полюбившей, Ничтожность в мире полюбить»(2,288); «Ему казалось душно, пыльно В сей позаброшенной стране.расквадраченой на мили» (1,281-282). Ганц творит для себя идеал, силе которого он не может противостоять: «Чудесной мыслью очарован, / Под дуба сумрачную сень / Идет он часто в летний день, / К чему-то тайному прикован; / Он видит тайно чью-то тень, / И к ней он руки простирает, / Ее в забвенье обнимает»(1,279).Этот идеал

манит и призывает его, к нему направлены все помышления героя. В своей власти над душой Ганца он сближается с символом раннего романтизма «голубым цветком» Новалиса: «Я чувствую, что он зацепил в моей душе некое колесо и, придав ему мощное вращение мчит его вдаль» ^[90].Уезжая из дома Генрих «увидел себя на пороге дали, в которую часто и тщетно вглядывался с близких гор и которую рисовал себе в небывалых красках» ^[91].

Окончательное решение покинуть родные места и отправиться в странствие Ганц принимает ночью, в «час мечтаний», в «час дум урочный» (1,278), когда дневной шум не может их потревожить. Поэтичность ночного безмолвия выступает самой благоприятной порой, одновременно усиливающей пленительность грез и содействующей планам Ганца. С уходом Ганца в поэме меняется эмоциональная атмосфера ночи. Ее пафос теперь звучит в унисон настроению оставшейся одной Луизы. Тогда композиционное строение описываемых Гоголем ночных картин становится все более психологически насыщенным. Примером могут послужить «Ночные видения» Луизы. При этом у Гоголя появляется та особая форма психологизма, о которой И.В. Страхов говорил как о внешней форме художественной репрезентации душевного состояния человека ^[92].

В какой-то момент у Луизы происходит разлад с жизнью и с самой собою, что подвигает ее к душевным страданиям. Она замыкается в себе, природный ландшафт не находит отклика в ее настроении, гармония разрушается, окружающий мир начинает казаться отчужденным и враждебным. Контраст между ночной безмятежностью и происходящим в душе героини изображается автором при помощи гиперболических образов,

на мгновение трансформирующих идиллию ночи в обличье внутренней драмы. Проникнутый покоем ночной пейзаж: «Блистательно всю рощу оглашает / Царь соловей. Звук тихо разнесен. / Чуть дышит ночь; земля сквозь сон /Мечтательно певцу внимает. / Лес не колышется; всё спит» (1,295),не вызывает у Луизы умиротворения, напротив, ночное небо, прозрачное и светлое, становится для нее своего рода полотном, на котором воображение, в виде «чудных теней», (1,295) отражает вырывающиеся наружу душевные чувства, полные смятения и бессвязности. Обида - «Двое рыцарей косматых; Два зубчатые мечи. и дерутся и блестят.»(1,295) неожиданно сменяется надеждой на возвращение Ганца - «фея спит в плену за решеткою коральной», которую прилетевший на «серебряном ковре» «чудный дух» «рушит» «хрустальной слезой»(1,295). Уязвленное самолюбие красивой девушки видит самое себя в образе «младой красавицы сирены» поющей о «коварной измене» (1,296). Ее образ крайне эмоционален. Он проникнут целой гаммой настроений - от гордости до возможности прощения.

Находясь во власти меланхолии, Луиза представляет ветхое кладбище в «глухой стороне», и в «белом саване мертвеца» (1,296). Ко всему прочему прибавляется тревога за своего возлюбленного, страх того, что он может безвозвратно сгинуть на чужбине. Испуг разрастается и предстает в виде исполинского образа «мертвого всадника на белом коне», подавляя собой все остальные чувства: «И все более растет, Скоро небо обоймет; И покойники с покою страшной тянуться толпою. »(1,296).Вся бурная коллизия чувств детерминирована одним начальным душевным томлением - тоской по Ганцу: «И жизни радость претворил / В тоску ей, в адское мученье» (1,294), которое единственно остается неизменным и после пароксизма «ночных видений» - «Все в сердце трепетном смятенно, И жар, и дрожь попеременно По нем текут. В тоске оно» (1,297).

Возвращение Ганца в родные края, как и его уход, происходит ночью. Видимо, Гоголь выбирает это время не просто для того, чтобы скрыть вполне понятные стыд и смущение своего героя. Как и в начале его пути, ночь здесь выполняет двойную функцию: способствует более тщательному углублению в себя для переосмысления своей жизни (Картина XVII, «Дума») и дает возможность незаметно подойти к дому Луизы. Если светлая лунная ночь ухода влияла на мечтательность Ганца, то в этом случае ночь благоприятствует усилению интроспективности, проистекающей от разочарования героя в своих идеалах. Пересматривая прежнюю жизнь и руководящие ею стремления, вернувшийся герой находит дома разрешение своих дум и поисков: его душа «встречает» здесь саму себя. Ранее неосознанное томление Ганца, создание его воображения, воплощается в конкретные очертания: свой идеал Ганц узнает и обретает в любви Луизы: «Я без тебя грущу, томлюсь, / И позабыть тебя нет силы. / И пробуждаюсь ли, ложусь, / Всё о тебе молюсь, молюсь, / Всё о тебе, мой ангел милый». «И спал страданий тяжкий сон / С его души; живой, спокойной, /Переродился снова он»(1,306-307).Саморефлексия героя не замыкается сама на себя, она ищет соучастия в своих чувствах, кого-то, кому можно поверить душевные переживания - Ганц обращается к звездам.

Мотив звездного неба и возникающего диалога между героем и звездами, широко распространены в романтическом творчестве. «Хор звезд стоял на темном небе, и светлая полоса на востоке возвещала день. Восхищенный Гейнрих воскликнул: - Вас, вечные звезды, тихие путники, вас призываю в свидетели моей клятвы» ^[93]. Для романтиков звезды принадлежат бесстрастной, чистой, статической сфере, символизируя сакральный свет вечности, но в то же время эта статика не абсолютная - в ней удивительным образом присутствует какая-то чудесная, недоступная

пониманию динамичность иной, небесной жизни. Звездный свет заключает в себе силу, от которой рождается поэтическое вдохновение, возникает необъяснимая грусть, тоска по неземному, ему поверяют самые сокровенные мечты и чувства. У Гоголя между человеком и звездами существует особая, бытийная связь, особые иррациональные интимные отношения, берущие свое начало в неизмеримых глубинах человеческой души, точнее, в человеческой совести. Совесть называют голосом Бога в человеке, но в данном случае источник этого голоса, актуализирующий человеческую природу, замещается звездным светом. Его воздействие различно: он может приносить успокоение, и в то же время пробуждать муки совести, душевные волнения: «Выходят звезды плавным хором, / Обозревают кротким взором / Опочивающий весь мир; / Блюдут сон тихий человека, / Ниспосылают добрым мир; / А злым яд гибельный упрека. / Зачем же, звезды, грустным вы / Не посылаете покоя? / Для горемычной головы / Вы - радость, и, на вас покоя / Свой грустный стосковалый взор, / Страстей он слышит разговор / В душе, и вас он призывает, /И вам он пени поверяет»(1,304).

Звезды могут и обличать, вызывая панический страх в человеке с нечистой совестью: «звезды, казалось, бежали впереди перед ним, указывая всем на грешника» («Страшная месть») (1,231). О значимости звезд говорят и неожиданные авторские ремарки в описании конкретных эпизодов. Например, в «Вие», когда бурсаки сбились с дороги и искали место для ночлега, наступившая ночь описывается как кромешная тьма: «нельзя было ожидать ни звезд, ни месяца» (1,152). И вдруг при нахождении ими хутора ведьмы на небе появляются звезды: «они увидели, точно, небольшой хуторок, состоявший из двух только хат, находившихся в одном и том же дворе. В окнах светился огонь. Десяток сливных дерев торчало под тыном. Взглянувши в сквозные дощатые ворота, бурсаки увидели двор, установленный чумацкими возами. Звезды кое-где глянули в это время на небе» (1,153). Или, в «Страшной мести», в повествовании о том, как пан

Данило ночью следил за отцом Катерины. В этом отрывке, по-видимому, затянутое тучами небо постепенно проясняется, но при этом на нем не появляются ночные светила. Далее речь идет о событиях в замке колдуна, о возвращении пана Данило домой, и глава повести как-то внезапно заканчивается появлением на небе звезд: ««Куда ты глядишь? Кого ты там видишь? - закричал колдун. Воздушная Катерина задрожала. Но уже пан Данило был давно на земле и пробирался с своим верным Стецьком в свои горы. "Страшно, страшно!" - говорил он про себя, почувствовав какую-то робость в козацком сердце, и скоро прошел двор Небо все было засеяно звездами»(1,214). Т.е., звезды у Гоголя наделены не только способностью влиять на внутренний мир человека, но играют еще и роль особенного рода небесных наблюдателей, которые фиксируют все, что совершается на земле.

В первых повестях Гоголя редко встречается образ совершенно безлунных и беззвездных ночей. Исключение составляют лишь «Вечер накануне» и «Пропавшая грамота». По-видимому, мотив светлого звездного неба в большинстве его произведений является не просто атрибутом ясной лунной ночи. Думается, что его смысл более глубокий. На наш взгляд, у Гоголя с ним тесно связана тема присутствия Бога в мире.

В «Страшной мести» звезды «сыплются с ризы, которую сотрясает Бог», они «горят и светят над миром» (1,223). О звездном небе в «Майской ночи» Гоголь устами своей героини скажет, что это «ангелы Божии поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на нас» (1,110),тем самым придавая звездам конкретно-живое и одновременно религиозно-промыслительное значение. «Бог есть свет» (1Ин.1, 5) и по своей непосредственной близости к Богу месяц и звезды выступают у Гоголя своего рода эквивалентом этого света, или, по выражению Е.Трубецкого

«отражением, отблеском светлой, потусторонней выси»^[94], символизируя Божественное присутствие и попечение о мире в ночное время.

Ни в одном из ранних гоголевских сборников прямо о Боге как Творце и Промыслителе мира не говорится. Бог остается как бы «за кадром». Он «величаво озирает небо и землю»(1,223), но прямо не вмешивается в происходящее на ней зло (особенно это заметно в «Вечере накануне» и «Вие»). Божественность, как основа всего сущего, всегда присутствует в природе (в этом Гоголь солидарен с пантеизмом романтиков), но промыслительное действие Бога как Личности у него порой неявно. Добро у Гоголя не всегда побеждает зло. Зато поле деятельности зла весьма широко: оно ничем не стеснено (даже храмом - «Вий»). Складывается впечатление, что гоголевские герои могут полагаться только на собственные силы. За Богом оставляется всего лишь функция сурового и справедливого Судии («Страшная месть») после смерти человека. Но здесь все же стоит оговориться и сказать, что если Бог и попускает зло, то этим, конечно, Он не исключается из мира. Его сила проявляется у Гоголя всегда посредством чего-либо, и всегда как средство воздействия на зло: в крестном знамении («Ночь перед Рождеством», «Пропавшая грамота»), через иконописный лик («Страшная месть»), чтение молитв («Вий», когда Хома, неся на своих плечах ведьму, освободился от ее власти).

«Ганц Кюхельгартен» единственное произведение Гоголя, которое испытывает явное тяготение к подражанию немецким романтикам. Особенно, если учесть, что сюжет зеркально отражает основные композиционные линии, характерные для тематики странствий в литературе раннего романтизма: романтический герой - мечты - странствия - самопознание и возвращение. Ночь играет здесь существенную роль. Она

сопровождает романтического героя на протяжении всего сюжета поэмы. В ней одиночество Ганца, начало его пути и в ней же его завершение, возвращение к своим родным и близким, она воздействует на воображение, создавая определенное душевное состояние, принятие Ганцем ценностно важных, экзистенциальных решений происходит ночью, в ней драматизм, совершенная свобода интимных человеческих чувств, не предназначенных для посторонних глаз. Иными словами, в романтическом мироздании Гоголя ночь выступает одной из важнейших онтологических категорий, заключающая в себе мощный конверсионный потенциал, не только в плане преображения действительности, но и в способности влиять на человека, на его сердце и умонастроение.

2.2.